— Вот дурак. Ты, значит, политикант. Еще в крепостное время у нас политиканты были, против бар бунтовали, так граф их в Сибирь на вечное поселение ссылал. Одно воспоминание от них осталось. А то еще были — стюденты. Вскоре после воли вот таких молодчиков, как ты, много топталось по деревням. Они были из образованных; наденут лапти али зипун, а сразу видно, что это не наша кость. К нам раз такой пришел бородатый и в лаптях и говорит: я печник. Я его подрядила печь поправить. Он не столько глину месит, сколь бар поносит да мужиков, что не бунтуем, словом, на злое дело нас подбивает. Мы сразу сметили, какой это печник. Муж Евграф, не говоря ни слова, да к старосте, староста к уряднику, а урядник к нам, Цап его! Да руки ему и скрутил. Глядь-поглядь, не печник он, а царский ослушник, стюдент, самый вредный человек на свете. Сходка тогда была, и на сходке говорил старшина: он есть унутренний враг. А унутренние враги — это, молодец хороший, поляки, жиды и стюденты…
— Студенты были со мной. Хорошие ребята. Социалисты-демократы. А я не студент. Я — христианин.
— Ну, коли так, то бог с тобой. Рассказывай, как освободили-то?
— Чудно меня освободили…
Подобие улыбки или усмешки промелькнуло на его мохнатом лице.
Он рассказал один из тех потрясающе жутких и в той же степени нелепых фактов мужицкого мученичества, которыми полна история царской деревни. Он залез с приятелем в сад графа на спор из удали, что принесет оттуда девкам карман яблок. Но нарвался на стражу, был схвачен и отправлен в кутузку. Это совпало со временем разгрома помещичьих усадеб в пятом году. Уездное начальство было тогда насмерть перепугано и усматривало в каждом, даже невинном, проступке селянина затаенный крамольный замысел. Вместе с мужиками, выкосившими у барина луг, ребят этих тоже осудили на три года каторги, осудили, как гласило решение, за «нарушение священных прав собственности и подтачивание коренных устоев царской империи», хотя весь-то убыток графа, причиненный этими «нарушителями», даже по подсчету самого суда, выражался в 16 копейках (4 фунта антоновки). Ребята фигурировали на суде бунтовщиками, а сам он — наш прохожий, зачинщиком и их вожаком. Члены суда — собутыльники графского управляющего — уж постарались. Когда этот парень отбыл каторгу, понадобился паспорт. Тут-то вот и есть зенит его хождений по мукам. Ехать на родину далеко. Да и денег не было. Он послал своему старшине и писарю письмо, чтобы выслали паспорт. Старшина ответил с родины: «Годовой паспорт выдать нельзя — нет готовых бланков». Наш парень согласился на временный и стал ждать. Без паспорта его не принимали в рабочие артели, и он в Сибири пробавлялся поденщиной: пилил дрова по домам, сплавлял лес, переносил вещи у вокзалов. Только и мечтал о паспорте. Ночевал под мостами, на улице, где придется, потому что без вида на жительство даже ночлежки не давали приюта. Наконец полиция его поймала: «Иди в арестантскую. Довольно бродяжничать. Пойдешь за паспортом по этапу».
— Ваше благородие, — взмолился он в полицейском управлении перед приставом, — сделай божескую милость, не отправляй по этапу. Семь тысяч верст пешком до Нижегородской губернии я не выдержу, хотя и молод. Как перед богом. Не бродяга я, не преступник… Всю жизнь мозоли на руках, — и даже показал свои заскорузлые мозоли.
Но эти самые мозолистые руки закованы были, записали его в арестантскую партию, выбрили половину головы, нашили бубновый туз на спину и отправили по этапу. Этап российский — не этап, он в тысячу раз страшнее самой каторги. Побывал он от Иркутска до Нижнего в пятидесяти четырех этапных тюрьмах. И в каждой — дикие издевательства, клопы, грязь, вонючая похлебка, мучительные ожидания. Шел он с 1909 года по 1917-й и наконец дошел до Нижегородской тюрьмы. Начальник тюрьмы подивился его выносливости, посмеялся над этой затеей полиции приводить человека к бумаге за семь тысяч верст, но все же изрек в ответ на горькую жалобу прохожего:
— Экая важность, что тебе, мужичок, в морду лишний раз дали. Не велика беда, что ты, мужичок, пешочком по этапу прогулялся, моцион.
Теперь он шел в родное село уже без конвоя! Когда он вспоминал о старшине и писаре, которые ему не прислали паспорт и даже не ответили «без смазки», он от злобы задыхался:
— Душегубы… Злодеи… Мучители… Теперь никуда не денетесь… Нет, не денетесь. Теперь мы вас мучить будем…
И всего больше беспокоило его, как бы до его возвращения старшину и писаря кто-нибудь другой бы не «кончил». Только из-за них он и шел туда, на родину.
Он бормотал как в бреду:
— Всех чиновников сперва царских перевешать. Они хуже грабителей и разбойников. Они разули, раздели Расею. Расея в крови захлебнулась. Теперь с ними расчет такой. Оторви ему ногу — это тебе за то. Оторви руку — это за это. Напоследок дурную голову долой — вот тебе за все, сплататор…
