Юность Барона. [3 книги] полностью

Юрка долго бежал по улице Рубинштейна и окончательно выдохся только возле Пяти углов. Здесь он перешел на шаг и, тяжело дыша, продолжил движение "куда ноги глядят", размазывая слезы, всхлипывая и громко бормоча под нос:

— Гад… Гад… Сволочь такая… Убью гада!

Встречные прохожие, сближаясь со странным злобным пареньком, предпочитали опасливо обходить его стороной…

Разум возвратился к Кудрявцеву тотчас после того, как он "отстрелялся" и в бессилии скатился с разгоряченного, покрытого испариной женского тела.

Стараясь не смотреть на Елену, он принялся молча одеваться. Сейчас ему было настолько стыдно за случившееся, что, будь Володя этим вечером при служебном оружии, финальной точкой к полюбовному в итоге, хотя поначалу и с признаками изнасилования, соитию могла стать пуля, пущенная в лоб в ближайшей к дому Алексеевых подворотне.

В свою очередь Елена продолжала лежать на спине, невидяще уставившись в потолок и не делая попыток прикрыть наготу. В эту минуту она испытывала схожие эмоции, с той лишь разницей, что ей было стыдно не за то, что случилось, а за еще только до́лжное случиться в ближайшем будущем.

Одевшись, Володя сунул в карман коробочку с лекарствами и, продолжая смотреть поверх Елены, уставившись аккурат в крохотный белый парус на акварельной водной глади, хрипло и виновато произнес:

— Я… я пойду?

Ответа не последовало.

— Я забрал лекарства. Завтра, прямо с утра, поеду… Думаю, всё получится…

Ответом снова была тишина.

— Я обещаю, Лена. Ты… ты веришь мне?

— А мне ничего другого больше не остается, — ровным, отрешенным голосом отозвалась наконец она. — Ничего другого, кроме как надеяться, что ты сдержишь свое обещание. Тем более что… что я с тобой уже… расплатилась.

— Лена! Не говори так!.. Прости…

— У-ХО-ДИ!

— Я… я не знаю, что на меня… Лена! Я… я люблю тебя!

— Я сказала — УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!..

Вжав голову в плечи, Володя покинул квартиру Алексеевых — Кашубских…

— …Чего это она на него взъелась, не понимаю? В конце концов, Ей же, дуре такой, сейчас было хорошо? — возмутилась Влюбленность.

— Вот это-то и страшно. Что Ей было хорошо, — покачала головой Любовь.

— Интересно: кто кого нынешним вечером погубил? Он Ее или Она Его?

— Они погубили друг друга.

— Полагаешь?

— Уверена, — печально подтвердила Любовь. — Ведь, когда пытаешься изменить любимую, в конечном итоге ты всего лишь изменяешь ей самой. А значит, и самому себе тоже.

— А ведь я тебе еще когда говорила — покроет Он эту недотрогу! Помнишь, еще предлагала на символический рупь забиться?

— Замолчи! Я не желаю говорить с тобой в таком тоне и в такой… терминологии!

— Против природы не попрешь, милочка! Да и Мичурин, опять же, говорил: мы не можем ждать милости от природы, взять их у нее — наша задача. Вот наш шустрик-чекист и того. Взял.

— Я не желаю тебя слушать! Убирайся!

— А рупь, значится, зажилила? Ладно, не ори, ухожу. Промеж этих двоих мне теперь и правда делать нечего…

Держа опрометчиво данное слово, следующим утром Кудрявцев, прекрасно осознавая хрупкость сочиненной им легенды, приехал в "Кресты". Здесь его минут десять промариновали в кабинетике тюремной канцелярии в ожидании вызванного теткой-секретаршей уполномоченного вести подобного рода переговоры специально обученного представителя.

Каковой представитель нарисовался в образе мышеподобного клерка в штатском…

— Виталий Саныч! — бойко отрапортовала тетка за конторкой. — Вот, к вам товарищ… хм… оттуда.

— Здра-авствуйте. Очень приятно, — клерк с преувеличенно радостной готовностью протянул Кудрявцеву пухлую, потную ладошку. — Виталий Александрович.

— Владимир Николаевич.

— Вы позволите… э-эээ… документик?

— Пожалуйста.

Кудрявцев продемонстрировал удостоверение.

— Благодарю. И чем мы можем помочь нашим доблестным органам?

— Меня интересует ваш… хм… постоялец. Алексеев Всеволод Юрьевич, 1895 года рождения. Его доставили к вам три дня назад.

— Вы хотели бы с ним?..

— Нет-нет. Мне всего лишь требуется, чтобы вы передали ему лекарства. Нам предстоит с ним долгая работа, а он человек болезненный. Потому не хотелось бы… Ну вы понимаете?