Минут через пять, все здесь же, на Луначарского, Барон притормозил, привлеченный мемориальной доской, висящей у входа в двухэтажное, красного кирпича здание. Заинтригованный, подошел поближе, вчитался. Надпись на доске гласила, что в этом здании 19 мая 1919 года на собрании коммунистов выступал нарком просвещения А. В. Луначарский. «И это, судя во всему, стало самым ярким событием в жизни города за всю его новейшую историю», — развеселившись, подумал Барон.
Рядом с мемориальной доской висела табличка, извещающая, что в этом же доме располагается Галичский краеведческий музей. Поразмыслив, Барон толкнул дверь и вошел внутрь. Вошел забавы ради, в качестве рядового посетителя. Из музеев он не воровал — принципиально разорял только частные коллекции.
В предбаннике на табурете сидела пенсионного возраста тетка в синем хозяйственном халате и занималась внеуставным занятием — вязанием чулка. На Барона она посмотрела с недоумевающим интересом.
— Добрый день.
— Видали и добрее.
— Можно к вам? Приобщиться к прекрасному?
— Чего ж нельзя. Билет пятнадцать копеек.
— Думаю, сдюжим.
Барон порылся в карманах, достал мелочь.
— А что порекомендуете осмотреть в первую очередь?
— Экспозицию самоваров и уникальную коллекцию шитых картин работы крепостных крестьян, — заученно ответила тетка.
— Благодарю за наводку.
— Только через двадцать минут мы закрываемся.
— Я постараюсь. Уложиться. Чай, не Эрмитаж.
— Да, не Эрмитаж. Но, к вашему сведению, таких самоваров, как у нас, нет даже там!
— Эка мне повезло.
Получив билет, следуя стрелке «Начало экспозиции» («Ого! Все как у взрослых!»), Барон направился к лестнице, ведущей на второй этаж.
— Мужчина! Чемоданчик свой можете пока здесь оставить.
— Благодарю. Он не тяжелый.
Стечения обстоятельств, они же — значимые совпадения, случаются в жизни каждого. Вот только большинство из нас не придает им значения и быстро забывает. И, между прочим, напрасно. У Бога случайных совпадений не бывает.
Коммунист Кудрявцев в Бога, разумеется, не верил. Но под спудом прожитых лет неверие его из фазы неистовой перетекло в нейтрально-терпимую. Больше того, с годами Владимир Николаевич сделался приверженцем постулата, некогда сформулированного дореволюционным критиком Александром Амфитеатровым: «Дыма без огня не бывает, но какой огонь испустил этот дым, я не знаю». А уж «дыма» в запутанной жизненной истории Юрия Алексеева, он же, как теперь выяснилось, Юрка-Барон, имелось предостаточно. К примеру, чем иным, как не пресловутым Божьим промыслом, можно объяснить тот факт, что зимой 1942 года Юра угодил в партизанский отряд именно к Хромову? А как прикажете интерпретировать то обстоятельство, что первое Юркино уголовное дело, оказывается, вел не кто иной, как Пашка Яровой? Даже если все это простые совпадения, то тем они удивительнее.
В дверь кабинета постучали. Кудрявцев закрыл доставленное из Ленинграда уголовное досье, убрал в стол и лишь после этого отозвался:
— Войдите.
В кабинет шагнул Марков, зажимая под мышкой папку для докладов.
— Вы меня искали, Владимир Николаевич?
— Не просто искал — обыскался. Проходи, Олег Сергеевич, присаживайся.
— Я в бюро переводов был. Вот, пять минут как закончили расшифровку. Подумал, может, вам будет любопытно.
— Что это?
— Нашему человеку в Лондоне удалось раздобыть копию магнитофонной записи интервью, которое Набоков дал журналисту Питеру Дювалю-Смиту из Би-би-си.
— Считай, заинтриговал. Давненько Владимира Владимирыча слышно не было. Я так понимаю, интервью сделано в рамках рекламной кампании «Лолиты»[24].
— По правде сказать, я не в курсе.
— И как, есть что заслуживающее внимания?
— Я перевод бегло, по диагонали, просмотрел. По-моему, интерес может представлять ответ на самый первый вопрос. Все остальное — скучные стариковские размышлизмы. Вода водой.
— Ну давай зачитаем первый.
— Только переводчики сразу предупредили, что предоставленная запись не очень хорошего качества. Отдельные слова им приходилось додумывать.
— Хочешь сказать, неуклонно растет квалификация? — усмехнулся Кудрявцев.
— Извините, не понял?
— Я говорю: наши переводяги уже способны за живых классиков додумывать?
— Скажете тоже, Владимир Николаевич. Какой же Набоков классик?
— А кто он, персонально по твоей классификации?
— Обычная недобитая белогвардейская шкура. Антисоветчик. И еще этот, как его, педофил.
— А! Ну-ну.
Кудрявцев принял от порученца отпечатанный на машинке переводной лист и начал читать:
«
