— Объясняю. Этот негритянский доктор, помимо прочего, грешит рифмоплетством. Стишки пописывает, причем у него год назад даже сборник выходил, на португальском. Есть мнение, что неплохо бы эти вирши, в избранном варианте, и у нас тиснуть. Во-первых, само по себе дело благое. А во-вторых, и самому доктору гонорарных деньжат подкинуть не грех. На поддержку штанов и на продолжение революционной борьбы. Смекаешь?
— «Где смекнет боец, там врагу конец».
— Смешно. В общем, переговори с Черноуцаном, пусть включат книгу в план. Особых, сверхгигантских, тиражей не требуется. Тысяч 50 или 70, думаю, будет в самый раз.
— Боюсь, в этом году физически издать не успеют.
— Почему?
— Надо ведь перевод нормальный, качественный сделать. Все-таки стихи — не проза.[33]
— Пусть подсуетятся. Надави на сознательность. В конце концов, как ты говоришь, стихи не проза. Букв меньше.
— Хорошо, надавлю. Вот только не в том месте и не на те места давим, Олег Михайлович.
— Не понял тебя?
— С ангольскими докторами возимся, а своих мозгокрутов без пригляда оставляем. Ты с моей докладной запиской по Солженицыну ознакомился?
— Самым внимательнейшим образом.
— И чего?
— Решение по Солженицыну пока не принято.
— И как долго продлится пока?
— Не знаю, Владимир Николаевич. Вот честное коммунистическое — не знаю. Мне самому этот шнырь лагерный — во как надоел! Но ты же понимаешь, в данном случае просчитать реакцию Хрущева, со всеми его последних месяцев закидонами, не представляется возможным. Лучшие аналитические умы головы ломают, а просчитать не могут.
— Я понимаю. Меж тем на 23-е число в «Новом мире» запланировано редакционное обсуждение «Ивана Денисовича». Будут все местечковые литературные бонзы. Включая, естественно, автора. Приглашение которому Твардовский отослал лично.
— Хочешь, подмахну санкцию на прослушку этой скотобазы?
— Благодарю, не стоит. Там будет присутствовать мой человек. Я к тому веду, Олег Михайлович, что выпустить джинна из бутылки в разы проще, нежели потом пытаться засунуть его обратно.
— Я тебя услышал, Владимир Николаевич. Обещаю, при случае еще раз переговорю на эту тему с Семичастным.
— Премного обяжешь. В противном случае мы рискуем обратно заполучить «все горе — кувшину».
В течение последующих нескольких часов я потел над без малого двадцатистраничным черновиком Грибанова. Выдавливая из себя по капле, словно раба, словесно-литературные потуги. Навроде:
«обеспечить решительное усиление агентурно-оперативной работы по выявлению и пресечению враждебных действий антисоветских элементов внутри страны…»;
«своевременно и остро реагировать на все поступающие в органы КГБ сигналы о лицах и фактах, заслуживающих чекистского внимания, незамедлительно проводить агентурно-оперативные мероприятия по их проверке…»;
«за последнее время в ряде районов и городов отмечена активизация враждебной деятельности антисоветских элементов, сектантов и церковников, которые нередко используют в антисоветских целях хулиганствующие и другие уголовные элементы…»;
«имеют место факты недостаточно решительной борьбы с антисоветскими проявлениями. Иногда лица, совершающие такого рода преступления, даже не привлекаются к уголовной ответственности, как этого требует закон, а в отношении их ограничиваются лишь мерами предупреждения…».
Да, согласен, не то что на Пушкина — даже на какого-нибудь, прости господи, Гладкова[34], не тянет. Но так ведь не для вечности и затевается. Нам бы…
Как это у Гайдара? «День простоять да ночь продержаться».
Отвлекая (или спасая?) от мук творчества, на столе заголосил один из линейки телефонных аппаратов.
— Слушаю.
— Владимир Николаевич, с вами хочет говорить какой-то Степан Казимирович.
— Не какой-то, а почетный большевик и пенсионер союзного значения. Соединяй.
— Алло! Володя?
— Добрый день, Степан Казимирович.
— Здравствуй, дорогой. Извини, что отвлекаю в служебное время.
— Ничего страшного. Слушаю. Кстати, как ваше здоровье?
— Здоровье, что дерьмо коровье. Неважно. Но, по правде сказать, это я хотел тебя послушать. Есть какие новости о Юре?
— Кое-что есть, Степан Казимирыч.
— Не томи, рассказывай.
— Боюсь, по телефону не вполне уместно. Давайте при личной встрече?
— Сегодня я планирую весь день пробыть дома. Так что в любое время, как сможешь, подъезжай.
— К сожалению, сегодня у меня все очень плотно.
— Тогда завтра.
— Боюсь, в пятницу тоже. Опять же, завтра в ночь я еду в Ленинград. И это напрямую связано с Юркой.
— Интригуешь?
— Вовсе нет. Просто констатирую. Давайте условимся так: сразу по возвращении я вас набираю, и мы оперативно где-нибудь пересечемся. Идет?
— Так ведь иных вариантов у меня все равно нет? Но в любом случае, Володя, если со своей стороны смогу быть чем-либо полезен, звони без стеснения. Хоть днем, хоть ночью. Если к телефону подойдет Марфа и станет что-то такое брюзжать и ворчать, посылай ее подальше.
— Как можно, Степан Казимирыч? Женщина — и вдруг посылать?
— Марфа не женщина. Она — фурия. Улавливаешь разницу?
— Так точно.
— Все, не стану больше тебя отвлекать. Всего доброго.
— До свидания, Степан Казимирович…
