Михалыч равнодушно проследовал мимо служебной машины к ближайшей будке телефона-автомата и, судя по времени нахождения в ней, сделал не один, а сразу несколько телефонных звонков. Лишь после этого он возвратился и забрался в салон:
– Всё? – не поворачивая головы, напряженно спросил младший лейтенант.
– Всё, – подтвердил Хромов и хрипло скомандовал: – Глуши мотор, Савушка!
– Почему?
– По кочану. Табань, я тебе говорю! Надо еще одного пассажира дождаться. Мать его!
– Не понял? Мы же заранее обговаривали, что Кузьменков своим ходом добирается?
– Да при чем тут Кузьменков? – в сердцах ухнул Хромов, болезненным рывком отдирая бутафорские усы. – У нас другая проблема нарисовалась…
В 17:47 нервы у младшего лейтенанта Савченко сдали окончательно:
– Нет, Михалыч, не дело это – вот так вот стоять-отсвечивать! Расшибёмся, к чертовой бабушке!
– А ты что предлагаешь? Если переставимся в другое место, запросто можем его махануть. Что, мягко говоря, нежелательно. Да не ссы ты, Савушка. Семь бед – один ответ.
– Угу. И баланда на обед. Нет, но какой же, прости господи, придурок! Очень правильно Иващенко поступил, что ссылает его от нас. Вот только это много раньше надо было сделать.
– Савушка, заткнись, а? Твое дело десятое: баранку крути. А анализы анализировать – явно не твой конек.
– Именно что анализы. Не ликвидация, а какой-то кал вперемежку с мочевиной.
– Ликвидация! – передразнил Хромов. – И где только слов таких мудрёных нахватался? – Михалыч в очередной раз скосил глаза в зеркало заднего вида. – Уфф! Вот он, голубь сизокрылый! Летит! Ай, хорошо летит! Сводный, блин, брат Знаменский! – Хромов посмотрел на часы. – Кстати, неплохой результат показал. Хотя я до последнего надеялся, что он все-таки такси поймает.
С этими словами Михалыч толкнул дверцу и шагнул на тротуар, загораживая путь на последнем издыхании бегущему Кудрявцеву. Секунду спустя тот, на лету не опознав в блатаре своего, буквально протаранил Хромова.
– Ради бога, извините! Я… я очень спешу!
– Не извиняю! – прошипел Хромов. – А в Бога не верю. Всё, Володя, остынь. Спешить более некуда.
– Ты?!.. Что?!.. Что с ней?!
– Я сказал – всё! Уезжаем на хрен!
Михалыч силком затолкал Кудрявцева на заднее сиденье таксомотора и запрыгнул следом, командуя:
– А вот теперь, Савушка, давай! Вперед и с песней!
Водитель облегченно втопил по газам.
– Алё, гараж! Форсу не заказывали! Трави по малой.
Младший лейтенант понимающе кивнул и законопослушно пристроился в хвост грузовику-тихоходу – Ты ее?.. Кудрявцев не смог докончить страшной фразы.
– Ну, положим, не я – а ТЫ! Знаешь, как говорят: не виновата курочка, что грязновата улочка.
– Ты!.. ТЫ! – В бессильной злобе Володя сжал кулаки.
Мимо них на противоходе пролетела карета скорой помощи.
– Оперативно подъехали, – машинально отметил водитель.
– Савченко, остановите машину!
– Зачем?
– Поймите, мужики! Я… я должен!
– Чего ты должен? – сердито уточнил Хромов.
– Должен увидеть ее! В последний раз.
– Ой-йо… – страдальчески закатил глаза Михалыч. – Встречал я на своем веку придурков, но чтоб таких… Савушка, а вот теперь, пожалуй, подбрось угольку.
– Щас сделаем.
– Слышь, ссыльный каторжанин, у тебя во сколько поезд?
– В 18:40.
– Значит, успеваем. И моли, Кудрявцев, Бога и нашего дорогого товарища Ярового, что оно сейчас ТАК, а не ИНАЧЕ обошлось. Да заодно и мне, грешному, не худо бы спасибо сказать.
– Это за что же? – ощетинился Володя.
– А за то, что после звонка Иващенке чуйка моя нашептала звоночек в родный кабинет сделать. И выслушать от Пашки красочную историю про то, как наш ссыльный коллега, побросав вещички, кинулся спасать даму сердца. Стоп! Ты еще оскалься на меня и зарычи, Ромео недоделанный! Рожу попроще изобрази!.. Вот так! Савушка, на семафоре уходи на Марата и дуй прямиком к железке, на Витебский.
– Так ведь надо его вещи из конторы забрать?
– Их уже Пашка на себе на вокзал прет.
– Понятно. Ухожу на Марата.
– А ведь я в тот раз с тобой, Володя, по-человечески говорил. Исходя из ложного посыла, что ты – взрослый и умный. А на поверку оказалось – пацан и дурак. Ошибся я. Редко со мной в последнее время такое случается, но и на старуху бывает… непруха. Но персонально я за свою ошибку только что грехом смертоубийства заплатил. Тяжелее такого греха еще ничего не изобретено. А вот персонально ты, вишь как оно получается, вроде бы и ни при чем, чистеньким остался? Как, по-твоему, такой расклад называется?
– Скотство называется, – после долгой мучительной паузы выдавил признание очевидного Кудрявцев.
– Во-от! Единственные здравые слова за последние пару недель! Жаль только, что проку теперь от них – с гулькин хрен…
…Казенный таксомотор увозил Кудрявцева на вокзал, откуда ему суждено будет отправиться – и к новой службе, и к новой жизни. А в это самое время в парадном на Рубинштейна двенадцатилетний Юрка стоял на коленях перед телом матери, размазывая по лицу слезы перепачканными в ее крови ладошками, и отчаянно шептал: «Мама! Мамочка!.. Ты упала?.. Тебе больно?.. Ну вставай, пожалуйста!.. Слышишь, мамочка?!.»
