– И ты! – всплакнула. Не для порядка, а искренно огорчаясь столь скорому отъезду отца. Единственная дочь, бесконечно любимая, самый родной человек на свете… И как причинить ей боль? Как стать в её глазах изменником? Не думать об этом… Вот, если суждено вернуться, тогда…
Уже садясь в сани, увидел Пётр Сергеевич, как из дверей госпиталя вышло несколько офицеров и она – Евдокия Осиповна. В шубке, в по-русски повязанном на голове платке. Остановилась на лестнице, натягивая перчатки, и озиралась по сторонам, ища… Что-то она теперь подумает? Бесценная, несравненная, единственная, почему так нескладно всё? Ни за что, ни про что обидел её. Сбежал, как дезертир с поля боя. Постыдно. Сидел Пётр Сергеевич в санях, как на иголках, боясь быть замеченным, кляня себя самыми последними словами. Но, вот, помчались по ставшим уже знакомым омским улицам – к вокзалу. Стремительно темнело, и прекратился снег. Тягаев молчал. Хранил молчание и Кромин, но полковник чувствовал, как он смотрит на него пытливо, догадываясь о чём-то. Рассказать ему, поделиться? С кем ещё, как не со старым другом? Нет, ни с кем, никому. А Борис заговорил сам:
– Ты что ли, Петя, знаком с нею?
– С кем?
– С соловушкой нашей.
– Она спасла мне жизнь, когда я вынужден был бежать из Петрограда.
– Вот как? Отчего же тогда ты не захотел выразить ей своё почтение?
Молчал Тягаев. И что было говорить? Умён был Кромин, легко сопоставил всё сам, догадался… И что за глупость такая? Ничего-то не умел скрыть Пётр Сергеевич. Весь – как на ладони. И ведь никогда дураком не был, а даже наоборот. А врать не умел. Особенно, близким.
– Вот-с, стало быть, как… – проронил Борис. – Что ж, житейское дело.
– Я просил бы тебя обойтись без философии.
– Можно и без философии, – вздохнул Кромин. – К тому же, это дело не моё. Я до чужой личной жизни не охотник.
– Извини, – тихо сказал Пётр Сергеевич. – Ты прав, у меня совершенно расшатаны нервы. Срываюсь…
– Понимаю, брат, и не обижаюсь.
Остальной путь проделали молча. У теплушки простились, но когда полковник уже занёс ногу, чтобы подняться в вагон, Борис остановил его:
– Погоди! – скинул свой полушубок, протянул. – А мне давай свой. Он у тебя худой совсем, в таком всего легче замёрзнуть и сгинуть от какой-нибудь пневмонии глупейшей.
От такого подарка Тягаев отказываться не стал, его полушубок, в самом деле, пронизывали любые ветры. Натянул кроминский – большая разница!
– Давай хоть обнимемся напоследях! – Борис с медвежьей силой привлёк друга к груди, загрёб крепкими, большими, как лопаты, ручищами. – Поезжай, брат! И береги себя! Возвращайся, а остальное всё уладится. С Богом!
– Спасибо за всё, Боря. Даст Бог, свидимся!
Пётр Сергеевич вскочил на подножку вагона, эшелон, к которому был он прицеплен, тронулся. Кромин стоял, широко расставив ноги, придерживая накинутый на плечи полушубок, смотрел вслед. Снял мохнатую шапку с головы, помахал. Тягаев кивнул головой, скрылся в теплушке, задвинул дверь. Поезд набирал скорость. Через три дня вновь суждено было оказаться полковнику на Урале, среди своих Волжан. И от этого стало на сердце свободнее. Всё же на войне всё проще и легче, чем в мирной жизни, где всё так запутано, что никаким мечом не разрубить бесчисленных гордиевых узлов политики, дипломатии, личных отношений…
– Петербургу быть пусту… Кто бы мог подумать, что это пророчество так страшно сбудется в наши дни?
– Ничего удивительного, мама. Наш город построен на костях, на насилии над природой. Вот и мстит. Прежде наводнениями, затем революцией, теперь мором…
– Мор… Голод… Последнее и самое страшное испытание.
– Последнее ли?
– Для тех, кто не переживёт…
– Для большинства… Вчера Анну Всеволодовну похоронили. Испанка, истощение. На прошлой неделе Клейнгофы, все трое в два дня… Их даже похоронить некому оказалось. Из наших знакомых не осталось почти никого.
– Теперь они со Христом. Утешаются. Скоро и мы…
– Мне иногда кажется, что нас уже нет. Что мы просто тени в этом имперском склепе, бывшем когда-то столицей.
– Тени не чувствуют боли. Пока мы чувствуем боль, мы живы. Поэтому за неё надо благодарить…
– Я не могу благодарить, мама. Я выхожу на улицу, вижу это свинцовое, беспросветное небо, и мне кажется, что оно пусто. Совсем пусто. Я больше на него не смотрю. Только себе под ноги…
– Так говорить неверно… И думать… Испытания посылаются по Его милости… Их нужно принимать и страдать достойно. Уж очень нагрешили все мы, от Бога отошли, вот, он нас и не слышит. Мы часто ропщем, почему Бог не помогает нам, когда мы просим? А почему мы не помогаем друг другу? Почему Бог не слышит нас? А почему мы Его не слышали, замыкали слух от Его гласа? Ведь Он говорил с нами через своих пророков… Через отца Иоанна … Он предупреждал… Где-то у меня было записано…
– Не ищи, мама…
