Однажды Елизавете Кирилловне довелось обедать в столовой. Есть пришлось чечевичную похлёбку и маленькую, сухую воблу. Ужасная гадость, но если бы хоть её можно было есть каждый день! С улицы набилось много голодных детей. Они обступили стол, смотрели жадно, безумно, сглатывая слюну, трясясь, шептали дрожащими голосами: «Тётенька, оставьте ложечку!» Елизавета Кирилловна не выдержала, отодвинула миску с остатками похлёбки. И тогда дети, как голодные звери, обезумев, отталкивая друг друга, отчаянно визжа, кинулись на неё и вмиг вылизали дочиста… Ничего более жуткого в своей жизни Елизавета Кирилловна не видела.
– Мне бы хлебца только…
Голодный взгляд невинного ребёнка обжигал, и Елизавета Кирилловна поспешила пройти мимо. Ей было стыдно, что у неё есть крупа и картошка, что она не поделилась этим богатством… Но разве можно накормить всех умирающих от голода, если умирает весь город? Капля в море ничего не поправит… А дома ждёт мама. И ей тоже нужна пища. И нужно скорее бежать к ней, потому что она там одна… А сзади слышалось пронзительное:
– Тётенька, пожалуйста, хотя бы корочку…
Домой Елизавета Кирилловна вернулась уже в сумерках. Отперла дверь, переступила порог и замерла, прислушиваясь. Ни единого шороха не доносилось. Елизавета Кирилловна опустила мешок на пол:
– Мама! Мама, я пришла!
Ответа не последовало. Могильная тишина царила в доме. Куда-то вдруг разом исчезли все силы. Не осталось их даже на то, чтобы пройти в комнату… Пройти и увидеть… Сколько дней, просыпаясь утром и возвращаясь откуда-нибудь, Елизавета Кирилловна боялась услышать эту тишину. И вот, этот день настал… Она тяжело опустилась на пол, сидела бездвижно какое-то время, позвала ещё раз без надежды:
– Мама! Ты слышишь меня?.. – затем поднялась и вошла в комнату.
Мать лежала на постели точно так, как утром. Неподвижно. Руки её были сомкнуты на груди, а глаза закрыты. На губах застыла счастливая улыбка…
Гроба купить было не на что. Некоторые, дальновидные, запаслись раньше… А большинство хоронили своих мертвецов в чём придётся. В коробках, ящиках… Но у Елизаветы Кирилловны не было и их. Лишь большая бельевая корзина… В неё и положила она мать, завернув в чистые простыни. Поутру снесла вниз (сила неженская – вот, для чего сгодилась!), поставила на салазки, потянула по скользкой, заснеженной мостовой. Мимо шли редкие прохожие. Не понимали… Не замечали… Оставьте мёртвым погребать своих мертвецов… А в этом городе – все мёртвые… Живых не осталось… Все мертвы, только одни уже лежат, а другие, ещё не поняв смерти своей, ходят, ищут пропитания, сходят с ума…
Корзину с дорогим прахом оставила у кладбища, как делали все, у кого не было средств на погребение. Тем утром несколько ящиков уже ожидало последнего пристанища. И этим пристанищем должна была стать общая могила. В ней, без имени, без отпевания, без гроба и даже без сапог (их продала Елизавета Кирилловна, когда ясно стало, что матери уже не встать) суждено было упокоиться Ирине Лавровне Добреевой…
Дом опустел. Едва войдя в него, Елизавета Кирилловна застонала. Всё было так же: пустая сумрачная комната, постель, ночной столик, и на нём – фотоальбом, Библия, тетрадь с выписками… Тетрадь – открытая. На том месте, где последний раз читала её мать вчера утром. И святые книги её так же стоят на полке. И так же скорбно и светло смотрят иконы… А её – нет… И никто не напутствует больше вслед: «Спаси тебя Господь!» Как раскалённый прут в сердце вонзился. Елизавета Кирилловна упала на колени, заплакала хрипло, надрывно. Никогда и никто не видел слёз её, никогда не позволяла их себе гордая женщина, а теперь не могла сдержаться, теперь боль разрывала её изнутри и не находила облегчения в слезах.
Она лежала на холодном полу, бессильная, разбитая, в голове стоял туман, а из этого тумана выплывала картина, похожая на сон. Синеватый силуэт Карадага, тёплый песок под ногами, смешенный с цветными камушками, волны, мерно лижущие побережье, гаснущее солнце, дарящее всему желтоватый оттенок… Вдоль воды идёт молодая, полная сил женщина в белом, лёгком платье. Ветер играет её подолом, рукавами, тонким шарфом… Одной рукой она придерживает белую шляпу, в другой несёт свои туфли… Вокруг неё играют две девочки, они ищут камушки, соревнуясь, кто больше наберёт… Одну из эти девочек зовут Лизой… И мать ласково смотрит на неё, улыбается… Потом видение изменилось, словно перевернулась страница. И снова был Карадаг, и прибой, и закат… И женщина, высокая и прямая, шла у самой воды, ласкающей её босые ступни. На ней не платье, а лёгкая белая туника, а в руках открытый зонт, который чуть покручивает она. Рядом с ней играет маленькая, светло-русая девочка…
– Мама, мама! Посмотри, какой камушек!
– Это сердолик, Надинька…
– Тебе он нравится?
– Очень красивый.
– Тогда я дарю его тебе.
– Спасибо, золотце.
