– Вон оно как! Благородие, значит… – в голосе Давыдки Алексей уловил глухое недовольство. Лёжа на полоке, блаженно чувствуя, как благодарно поёт каждая клеточка распаренного тела, Алёша меньше всего хотел спорить о чём-то с другом, но почувствовал, что спора избежать не удастся. Слегка свесившись вниз, он посмотрел на Давыдку, растянувшегося на нижнем полоке во всю длину своего долговязого, худого тела, спросил осторожно:
– Тебе что-то не нравится?
– Мне не нравится, что ты теперь другой класс, а значит, супротив нас будешь.
Алексей даже сел от неожиданности. Кажется, и впрямь все с ума сошли. Утром отец целый допрос с пристрастием устроил, теперь – Жердь…
– Жердь, ты не пьян ли? Ты что несёшь? Какие классы?! Ты мужик, и я мужик!
– Ты офицер, а я солдат.
– Это было на войне, а здесь не война. Ты вдумайся, какую околесицу несёшь! Лежим мы с тобой в бане, голые! Где ты погоны офицерские увидел?
– Ты разговор не переводи в другую плоскость, – Давыдка тоже сел. – Скажи-ка лучше, ты как к большевикам относишься?
Алёша еле подавил стон. И здесь начиналось то же самое!
– Плохо отношусь! Меня господа большевики едва «в расход» не вывели.
– Вот видишь!
– Что я должен видеть?
– То, что разные у нас классы теперь. Разные стороны.
– Ну, и какие же это классы?
– Трудящиеся и эксплуататоры.
– Дожили! – ахнул Алексей. – Это я, значит, эксплуататор? И кого же я эксплуатировал, расскажи подробнее? У моего отца даже батраков никогда не было! Всё своими силами устроил!
– Ты, может, сам и не эксплуататор, а сторону их держишь. У брата твоего тесть – мироед…
– И кого ж он съел? Я что-то не пойму, Жердь, тебе-то чего не достаёт? Твой отец в бедняках никогда не ходил.
– Причём здесь мой отец? Мой отец тоже большевиков ругает. Я потому дома и не живу теперь.
– Так тебе-то зачем большевики? – не мог понять Алексей. – Что ты от их власти получить хочешь?
– Я хочу, чтобы мир по справедливости устроился. А не так как теперь: одним всё, а другим шиш с маслом! Антохин тесть целые заводы, гектары земли под себя гребёт, а у Егорыча дети рахитом с голодухи болеют!
– А в этом что, тесть Антохин виноват? Или мой отец?! Или твой?!
– Да раскрой ты глаза, Архиерей! Неужели не видишь, что так дальше продолжаться не может?! – глаза Давыдки загорелись. – Вот, возьми хотя наш Алтай! У нас же здесь два класса! Одни всё что баре, помещики малые! В каменных домах живут! Полы у них крашеные! Земли у них – взгляда не хватит окинуть! Скотина у них! Всё! А другие?! А другие, Архиерей, в землянках ютятся, ни землицы, ни лошади… Только батрачеством и спасаются! Ваши скачут, а наши плачут!
– Когда наши отцы с тобой сюда приехали, то сперва тоже в землянках жили и ничегошеньки не имели, а затем пустили корни в эту землю, обросли хозяйством. И что же? Давай отнимем у них то, что они за всю жизнь наработали, и отдадим тем, кто не успел или не сумел устроиться? Что думаешь, они станут богаче тогда? Да не станут! То, что не заработано, сберечь трудно, потому что цена этого не ощущается! Нельзя построить справедливость на том, чтобы отобрать у одних и дать другим! Как ты не можешь понять!
– А мы и не будем отдавать другим! Всё должно быть общим! Тогда неравенства не будет! Ты из деревни нашей выйдь и к новосёлам пройдись! Погляди, как они живут! В грязи, в нищете, в болезнях! А старожилы наши что ж?! Помогают им?! Шиш! Батраков нанимают, дешёвой рабочей силе радые!
– А скажи, Жердь, ты свою рубаху отдашь тому, у кого её нет? Только честно?
– А это тут при чём?
– А при том, что больно вы горластые требовать, чтобы кто-то свою рубаху снимал, а сами-то своей никогда не снимете! Будет комиссар в куртке кожаной сидеть и с мужиков рубахи снимать! Повидал я их, знаю!
– Стало быть, оправдываешь ты такое положение?
– Нет, не оправдываю. Я считаю, что наши старожилы слишком увлеклись накопительством, слишком себе на уме, что следовало бы более внимательно относиться к нуждам неимущих, как Христос учил. Но силой тут ничего исправить нельзя. Я, не задумываясь, отдам свою миску каши голодному, но я никогда не пойду отнимать её у кого-либо. Это дело совести человеческой, а не классовых догм. Пойми, Жердь, догмы – они бездушны, им до человека дела нет! Нельзя же догмами, партийными уставами заменять совесть!
– А ты, когда офицером был, по совести жил, аль по уставу?
– Я устав исполнял, но в противоречие с совестью моей это не вступало.
– Надо же! А у нас ротный был, так он (по совести, между прочим!) долгом своим считал солдата кулаком поучить. Одному так заехал, что челюсть вывихнул. Тот ему тоже отвесил! Офицеру – что? Выговор и перевод, а нашего брата в арестантские роты! И ведь по совести всё!
– И что ты этим хочешь доказать? Что сволочи в каждом деле встречаются?
– Что совесть у нашего брата с твоим – разная. И правда разная! А значит, однажды придётся нам с оружием в руках встретиться, Архиерей.
– Ты это всерьёз? – Алексей спрыгнул на пол, остановился напротив Давыдки.
– Всерьёз. Ты Тимоху спроси – он то же самое тебе скажет.
