А ведь как давно началось всё это, и многие предчувствовали. Пётр Андреевич, год за годом уголовные преступления расследовавший, видел, как изменялись они, как менялись преступники, как преступность росла стремительно. В семидесятые годы, когда только начинал свою карьеру Вигель, преступления ещё были простыми (грабежи, разбой), и преступники были ещё неискушёнными, обычные разбойники, подчас весьма умные и ловкие. Но годы шли, и на смену этим бесхитростным ворам из московских ночлежек пришли преступники идейные. Преступники, творившие свои деяния не от нищеты и тяжёлой среды, а преследуя некие идеи, доказывавшие что-то себе и миру, лишённые всякого понятия о грехе, которое даже в матёрых ворах ещё бывало живо. Новый тип преступников вышел не из притонов и ночлежек, не с Хитровки и Сухаревки, а из светских салонов, из интеллигентных и аристократических семей, из образованного сословия. Преступления их бывали изощрённы и жестоки. Циничны до крайности. Убивали с лёгкостью потрясающей. Двое студентов (из интеллигентных, состоятельных семей) жестоко убили женщину, чтобы продать её серёжки, потому что им не хватало денег на игру! Молодой человек, из служащих, убил своего друга, тело расчленил, часть успел выбросить, а голова залежалась у него на квартире, где её и обнаружили. И никакого ужаса перед содеянным! Ни малейшего раскаяния! А сколько открывалось притонов! И что творилось в них! Кокаин, алкоголь, разврат, перед которым ничтожным становился Содом. И этому придавались даже дети! Гимназисты и гимназистки! И всё это – на глазах у власти. И всему этому – задавали тон модные поэты и философы. В интеллигентских салонах вертели столы и общались с духами «плотски», устраивали оргии. Газеты пестрели рассказами о всевозможных извращениях, печатали стенограммы судов над проститутками, убившими своих любовников, развратниками, изуверами и прочими человеческими отбросами. Они становились героями газетных полос, общество с жадностью читало о них, больное общество! И их – не осуждали! Им ещё и находили оправдание! Их находили «интересными». И в погоне за «интересностью» ничего не было легче для ничтожных людей, как пасть пониже, как превзойти других в развращённости. Газеты! Сколько яда лилось в души с их мерзейших страниц. Всё самое низменное и гнилое, что было в обществе, выплёскивалось на них, словно их авторы вместо чернил пользовались сточными водами. Канализационный дух проникал всюду. Трупный яд… Барышни, которые раньше прятали под подушками «Кларисс», «Ричардсонов», стали прятать – Ницше. А тот – что проповедовал? Христианство – «побасенка о чудотворцах и спасителях», «ложь, проистекающая из дурных инстинктов больных и глубоко порочных натур», священник – «паразит опаснейшего свойства, настоящий ядовитый паук жизни»! Цинизм и бесстыдство, как самое высокое, чего может достичь человек! Человека-дикаря с «ликующей нижней частью живота»! «Нет ничего великого в том, в чём отсутствует великое преступление»! «В каждом из нас сидит варвар и дикий зверь»! Дать свободу этому зверю! Дать свободу демону! Стать орудием его! И это читали, как откровение! Лев Толстой ужаснулся: страшно то время, у которого такие пророки, страшно, когда злой сумасшедший завладевает умами и душами стольких людей! «Если бесовщина начинает владеть умами, то полиция бессильна…» – говаривал старый начальник Петра Андреевича.
И всё это росло как снежный ком. Преступность в какие-то два десятилетия выросла в разы, захлестнула, в первую очередь, столицы и крупные города, а затем стала проникать и в глубь. И на это смотрели широко раскрытыми глазами. Обсуждали, воспевали, придумывали теории, одна другой безумнее. Куда могло прийти такое общество?.. Только к господству тех, кого защищали – каторжников, уголовников, самых «интересных» людей. К господству того, кому сознательно или неосознанно поклонялись – беса. И – пришли. Встретили в истерической радости, а теперь скорчились под жезлом железным.
Оставались, правда, в обществе и силы охранительные. Верные Богу, Царю и Отечеству. И что же? Ни на кого не выливалось столько помоев, сколько на них! Не было слова более бранного, произносимого с брезгливой гримасой, чем «чёрная сотня». «Чёрная сотня» – печать общественного презрения. «Чёрна сотня» – метка на зачумлённом доме. «Чёрная сотня» – если тебя заподозрили в сочувствии ей, то готовься, что «порядочные люди» не подадут тебе руки. «Чёрная сотня» – как только не издевались над ней либеральные и социалистические лживые перья, рисуя членов её ограниченным, грязными, пьяными и озлобленными животными. А членом «Чёрной сотни» был – Менделеев. И митрополит Антоний (Храповицкий). И сколько ещё людей умнейших, честнейших, даровитейших! Людей, с которыми не стоял рядом ни один из утративших почву интеллигентов, тем более, борзописцев.
