Кривые ржавые сабли, осколки глиняной посуды с затейливым чужеземным орнаментом, старинные монеты — чего только не находили чепухинские «археологи». Правой рукой учителя на этих уроках истории всегда был Коля Ватутин. Первым он был и во всех остальных школьных делах. Учителю иногда казалось, что если бы занятия в школе проводились круглыми сутками, то способный его ученик наверняка оставался бы в «караулке» ночевать…
Никогда не расставался Коля Ватутин с книжками, не мог он без них и дня прожить. Бывало, пошлёт его отец коров пасти, утром собирает ему мать сумку — краюху хлеба туда, бутылку квасу, пару луковиц кладёт…
— Ну, сынок, — спросит, — ничего я не забыла?
Улыбнётся Коля:
— А вот и забыла. — Достанет из-под подушки книжку и в сумку её.
— Ах ты ж, грамотей мой, грамотеюшка… — погладит его по голове Вера Ефимовна. — И в кого ж ты такой уродился-то?
Раздобыть же в те времена книгу, да ещё в деревне, было делом очень даже не простым. И то сказать — ни библиотеки ведь, ни книжной лавчонки, ни даже захудалой барахолки — в Чепухинке не было. Удивлялись дома: и где он эти самые книжки берёт, кто ему их даёт…
Произошёл однажды с Колей Ватутиным такой случай.
Поглядела как-то Вера Ефимовна: закончилась в доме соль. Говорит сыну:
— Коля, надо б завтра в город сходить, соли купить
А до города до того, до Валуек, больше двадцати километров. Путь не близкий, однако для чепухинцев в те годы сходить в Валуйки и вернуться в тот же день не составляло особого труда, это было обычным делом — за покупками ходили, в церковь, продать чего. Лошадь если и была у кого, то её жалели — тягло оно и есть тягло, оно для поля предназначено.
И вот пошёл Коля с утра пораньше в Валуйки, за солью. День прошёл, дело к вечеру, солнце уж начало садиться, а Коли всё нету. Смеркаться стало, звёзды на небе показались — не видать Коли.
— Притомился, небось, — решили дома. — Заснул где-нибудь, под кустиком…
Наконец, является он. Только в хату зашёл — и ну, давай рассказывать:
— Эх, что со мной сегодня в Валуйках было! Иду я по улице, гляжу — дед на лавочке сидит, книжку читает. Я стал рядышком, а он спрашивает: «Чего тебе, хлопчик?» — «Ничего», — говорю, а сам через плечо в книжку к нему заглядываю. «Что — читать любишь?» — «Ага, говорю, люблю». — «Дюже?» — «Дюже, говорю». — «Ну, молодой человек, пошли тогда ко мне в дом». Как зашёл я к нему в дом — глаза у меня так и разбежались… Книг у него — побольше, чем у нашего учителя, Николая Ивановича. Да все такие интересные… «Ну, — говорит дед, — выбирай какую-нибудь одну да садись со мной рядом, вместе будем читать». А я бы, по правде сказать, не одну, а все их разом так и схватил бы… Дал он мне большую книгу — про Суворова, целый день я над ней просидел. Дед своё читает, я своё. Не успел оглянуться, как домой пора…
— Ну, а где ж соль, сынок? — спрашивает Вера Ефимовна.
— А про соль-то, мама, я и думать позабыл…
А на другой день встал он чуть свет и без всяких напоминаний — опять в Валуйки… Вернулся на этот раз с солью, да ещё и книжку принёс от того деда. Долго потом вспоминали в семье, да и не только в семье — во всей деревне, этот случай. Всё смеялись — ни Коли, ни соли…
Забрела как-то в Чепухино цыганка. Идёт по деревне, кому за кусок сала, за краюху хлеба судьбу предскажет, у кого просто так чего-нибудь попросит, а кто и сам, глядя на ораву сопровождающих её чумазых цыганят, поделится с нею нехитрой крестьянской снедью.
Остановилась она возле ватутинской хаты, увидела Колю. Сумку свою опустила на землю, глаз с Коли не сводит.
— А позови-ка, хлопче, мамку.
Вышла из хаты Вера Ефимовна. Говорит цыганка:
— Давай-ка, милая, на твоего беленького погадаю, всю его судьбу тебе расскажу.
— Ох, да что про него рассказывать… — вздохнула Вера Ефимовна, глядя на сына. — Как батька с мамкой всю жизнь в нищете сидели, так и ему, бедолаге, никогда из неё не выбраться…
— Ой, не скажи, милая, не скажи, — вынимая из-за пазухи колоду карт, покачала головой цыганка. Пристально поглядела на мальчонку, разложила карты.
— Ну, и что они, твои карты, говорят? — волнуясь за сыновнюю судьбу, прижала к себе Николку мать.
Цыганка с минуту помолчала, затем погладила испугавшегося вдруг чего-то Николку по голове:
— Умный он дюже у тебя, милая. По всему миру слава о нём пройдёт…
Обрадовалось материнское сердце, засуетилась Вера Ефимовна, вынесла гадалке полторбочки муки… Вышла было цыганка со двора, затем обернулась:
— Подойди, милая, ко мне, ещё что-то скажу.
И произнесла тихим голосом, так, чтобы не слышал Николка:
— А погибнуть ему суждено в разгар своей славы…
Ойкнула приглушённо мать:
— Господь с тобою… — Подошла к сыну, перекрестила его, прикрыла вихрастую голову фартуком.
История эта с цыганкой, как утверждали сёстры генерала, есть сущая правда.
— И ведь всё сбылось — говорили они. — И про учёность его, и про славу, и про погибель…
