Творчество выдающегося художника А. И. Куинджи вошло золотой страницей в сокровищницу русской классической живописи. Создатель всемирно известных картин «Лунная ночь на Днепре», «Чумацкий тракт у Мариуполя», «Березовая роща» и других, А. И. Куинджи провел детские и юношеские годы в Карасевке — предместье Мариуполя (ныне Жданов).Этому периоду жизни известного русского пейзажиста авторы посвятили свою повесть.
Как всегда, Архип Иванович проснулся рано. Набросил на плечи темно–зеленый широкий халат и подошел к окну. Огромные толстые стекла отсвечивали голубизной. На фоне желто–оранжевого рассветного неба темнели крыши домов. По привычке Архип Иванович прищурил глаза, постоял с минуту неподвижно–задумчивый, сосредоточенный. Потом отступил назад и скрестил руки на груди. Наклонил голову, увенчанную густыми кудрями, и, словно на законченную картину, стал исподлобья смотреть на окно. В сером свете нарождающегося дня жесткие волосы казались синеватыми. В окладистой черной бороде и широких припущенных усах серебрились сединки. Смуглое, южного типа лицо с орлиным носом и чуть насупленными лохматыми бровями было печальным.
«Нет, — подумал Куинджи, — ничто не может сравниться с необъятными просторами украинских степей.
Здесь, на севере, и восходы, и закаты какие‑то холодные… Ночи бледные, а луна блеклая, выполосканная долгими дождями». Широкоплечий, сутуловатый, он чуть наклонился вперед и быстро пошел мимо комнаты жены в мастерскую.
Нетерпение подкатывало к сердцу. Почудилось, что явственно увидел голубой до боли в глазах Днепр и на его безбрежной глади серебристые блестки, которые с высокого неба щедро рассыпала задумчивая луна… Передать волшебство украинской ночи невероятно трудно. Только краски способны в какой‑то мере отразить ее величие и таинственность, и то, если правильно взять соотношение тонов. Однако краски не всегда подчиняются художнику. Может быть, потому что натура предстает перед его мысленным взором, как плод воображения? Нет, нет, Куинджи знает натуру, ощущает ее живое дыхание, осязает взором своим, а неодолимая тоска по ней наполняет создаваемую картину настроением.
Архип Иванович медленно приблизился к мольберту, поднял взгляд выше картины, занавешенной серой драпировкой. Потом поспешно отбросил драпировку и отошел от мольберта, сел на стул. Долго сидел со склоненной головой, не шелохнувшись, и вдруг решительно вскинул глаза на полотно… По спине пробежали мурашки. Не от страха — от неожиданности и волнения. Картина удалась! Больше, чем удалась. Она была необычайна, художник ясно осознал это, возможно, тем подспудным чутьем, которое сродни озарению.
Две картины лунной украинской ночи, написанные до этого, уже получили благосклонные отзывы публики и товарищей по кисти. Но сам Куинджи считал их началом новых поисков и не в полной мере отвечающим живой натуре, которую он не только знал, но и переосмыслил, находясь далеко–далеко от родных заветных мест.
Незабываемые, как детство, они вновь встали перед ним, воссозданные памятью и красками. Ночь на Днепре… Лунная ночь на Днепре… Почти неправдоподобная, она навсегда запомнилась именно такой, когда он, егце мечтательный юноша, увидел впервые могучую реку среди бескрайних степей Украины. Ныне, пока еще в слабом утреннем свете, и Днепр, и луна, и серебристая дорожка на воде — все ожило в его петербургской мастерской.
Архип Иванович откинулся на спинку заскрипевшего под ним стула. Неприятный треск пересохшего дерева вывел его из задумчивости. С улицы в открытую форточку доносилось воркование голубей, то недовольное, то умиротворенное. В него вплеталось хлопотливое чириканье воробьев. Раздалось резкое воронье «ка–ар». Архип Иванович улыбнулся. «И ты пожаловала на утренний пир, — подумал он, — Проголодались, мои милые».
Среди петербургских обывателей художник слыл чудаком и оригиналом. С детства питавший слабость к животным и птицам, он и в зрелые годы с большой любовью относился к пернатым. На крыше своего дома устроил кормушку для голубей. С восходом солнца разномастные птицы со всех концов города слетались к ней, чтобы поклевать зерна и хлеба.
Куинджи прислушивался к птичьей разноголосице. Порой ее заглушала громыхавшая по булыжной мостовой телега водовоза. Вразнобой кричали возчики. Фыркали лошади. С Невы доносились гудки пароходов. Город начинал свою суматошную озабоченную жизнь.
В дверях мастерской появилась жена — Вера Леонтьевна, застенчивая и в то же время энергичная женщина, невысокая, с аккуратно зачесанными назад волосами. Неслышно подошла к мужу и тихо сказала:
— Архип Иванович, самовар готов.
— Спасибо, голубушка, — ответил он, растягивая слова и слегка запинаясь. — Эт‑то, подойди сюда. Завтрак — потом… Посмотри.
Куинджи поднялся со стула и приблизился к картине. Заговорил снова чуть хрипловатым баском, показывая рукой на блики:
— Вот здесь… Слабо. Не звучит… Эт‑то, надо не так! Сегодня хочу кое‑что тронуть… А ты садись, голубушка. Ведь раньше меня на ногах. Знаю.
Он приблизился к жене, взял ее за локоть и подвел к стулу.
— На прошлой неделе два офицера сюда пожаловали. Подумать только — один из них, что помоложе, оказался великим князем Константином Константиновичем…
Вера Леонтьевна подалась вперед, глаза ее удивленно округлились.
