«1. Конвент находит, — говорили листовки чартистов, — что бирмингемскому народу нанесено беспричинное, жестокое и несправедливое оскорбление со стороны кровожадной и антиконституционной лондонской полиции, действовавшей с согласия лиц, которые по своей служебной деятельности санкционировали народные митинги и принимали в них участие, а теперь, примкнув в свою очередь к общественному грабежу, хотят держать народ как в социальном, так и в политическом унижении.
2. Бирмингемский народ — лучший судья своего права собираться на Буль-Ринге или в другом месте. Его собственное сознание укажет ему, как он должен ответить на полученное оскорбление, и он лучше всего может судить о своей собственной силе и о средствах для достижения справедливости.
3. Произвольный деспотический арест доктора Тейлора, нашего уважаемого товарища, служит новым убедительным доказательством отсутствия всякой законности в Англии и лучше всего показывает, что не может быть безопасности для жизни, свободы или собственности, покуда народ не приобретет контроля над законами, которым он должен повиноваться».
На углу Зеленой улицы Джона поджидала прачка Клара.
— Ступай отсюда скорее, старина! Вечером приходила полиция. Я видела приказ о твоем аресте. В нем говорится, что ты буянил вчера на лугу, Иди прочь, чтоб не кормить блох в тюрьме.
Джон повернул назад. Уходя, он позабыл поблагодарить Клару. Отныне он не имел угла под крышей. Не беда! Не впервой! Англия — не Гренландия. Земля не линяет, не плешивеет. Во все времена года растет на острове трава. Старик направился в городской сад, но оттуда его прогнал сторож. Нестерпимо клонило Джона ко сну. Вышел за город и улегся на досках. Не дали спать гудки. Джон поплелся к мастерской. Его вызвал к себе хозяин. Было что-то злое и коварное в холодных глазах, серых, как ножи, которые хозяин перебирал на столе. В камине конторы, как всегда в этот час, дымился на подставке неизменный чайник. Джон сосредоточенно думал о том, где бы достать чего-нибудь съестного. А хозяин говорил, заглушая бульканье закипающей в чайнике воды:
— Ты стар, Джон Смит, пора подумать о загробной жизни, о роковом часе смерти. Я взял тебя из уважения к седине, из сострадания к тому, что тебя ожидало. Кто еще во всем Бирмингеме нанял бы на работу такую развалину, как ты? Это надо было помнить. Я платил тебе, как всякому другому рабочему в цвете лет, несмотря на твою дряхлость и слепоту. Вот, думал я, почтенный человек, познавший жизнь и ее тяготы. Он сумеет обуздать безрассудных юношей, и он будет служить мне старательно и верно. Вместо этого ты стал смутьяном, на старости лет спятил с ума, бунтуешь — и где? — в моей мастерской!
— Но ведь вы, сэр, сами… — недоумевая, начал Джон.
— Еще бы! Если бы ты и твои товарищи положились на нас, помогли бы нам провести реформу, мы пошли бы навстречу вашим нуждам, но ты и тебе подобные вздумали нарушать общественный порядок ради себя и попали впросак. Впрочем, здесь не Буль-Ринг, чтобы трепать языками. Вот расчет, и убирайся подобру-поздорову.
Джои пошел к двери.
— Будь доволен, что я не передал тебя полиции. Есть за что! — кричал ему вслед хозяин.
И снова Джон очутился на улице. Без работы. Он пошел к ратуше, почти не думая о случившемся, поглощенный тупым нытьем голодного желудка. Решил зайти в гостиницу и Паулю. Но швейцар вытолкал старика на тротуар.
— Убирайся, нищий, бродяга! Какой порядочный человек в такой час шляется без дела?!
Снова улица… Мимо Джона бегут два босых мальчугана, размахивая кипой только что вышедших, еще влажных газет.
— Коллинс арестован! Коллинс и Ловетт арестованы! Они отказываются назвать сообщников! — зазывающе кричат мальчишки.
Джон забывает о еде и, спотыкаясь, нагоняет продавцов газет.
