– Ты знаешь меня? – удивился первосвященник. – Постой-ка. Хозарсиф, Хозарсиф… Не ты ли сын сестры Рамсеса II, то есть, племянник фараона?
– Это истина, владыка Апис, – признался юноша.
– Не с тобой ли мы так благоговейно философствовали?
– И это истина, владыка, – поклонился адепт. – Я не раз с благодарностью вспоминал наши беседы, о владыка!
– Так что ты, негодяй, бьёшь его? – обратился он к носителю жезла. – Ты, мразь, не стоишь и волоса, упавшего с головы этого величайшего для всего мира философа. И ты позволяешь себе издеваться над ним?!
В голосе владыки прозвучала такое неукротимое бешенство, какое в потустороннем мире, вероятно, разрешено было только в царстве Теней.
– Это моя вина, владыка Апис, – Хозарсиф опустил голову. – Когда-то я убил надсмотрщика Хабу и пришёл в Эреб только для того, чтобы вымолить у него прощение. Я даже принёс выкуп, – юноша достал половину освящённой лепёшки и протянул Апису.
Тот с жадностью посмотрел на хлеб, но не прикоснулся, что лишний раз убедило гостя в том, что он не зря во Внешнем мире общался при жизни с этим человеком.
– Скажи, Хозарсиф, – решил разобраться в проступках юноши владыка. – Отвечай, почему сейчас на моих глазах ты хотел ударить мечом Хабу, ведь ты его один раз уже убил?
– Носитель жезла заставил. Я потерял голову, – снова признался Хозарсиф.
– Что? – взревел владыка Апис. – Что ты говоришь?! Носитель жезла распоряжается в этом царстве, как власть имущий?
Тот, услышав нескрываемую гневливость в голосе Аписа, что не предвещало ничего хорошего, упал на колени, выронив жезл.
– Знаешь ли ты, Хозарсиф, – уже более спокойно спросил жрец, поскольку валявшийся в его ногах бывший носитель жезла старался спрятать голову в песок, как австралийский страус. – Знаешь ли ты что, совершив повторное убийство в нашем Тёмном мире, тебе пришлось бы заниматься этим здесь вечно? Не знаешь? Верно, искуситель уговорил носителя кадуцея сделать такую подлость. Так, носитель? Ведь ты же знал, что наш гость живой и пока ещё не удостоился посещения ангела смерти?
Тот, валяясь в ногах у Аписа, не мог ничего ответить, только дрожал крупной дрожью, будто всё тело было охвачено лихорадкой.
– Так, – убедился Апис. – Эй, воины, поменять их местами.
За спиной первосвященника собралась толпа слуг, бывших и во Внешнем миру такими же верными слугами, поэтому учить их было не надо. Хабу и бывшего носителя жезла быстро поменяли местами. Апис сам поднял с земли жезл и подал его Хабу.
– Вот тебе жезл. Поскольку ты при жизни бил рабов, должен продолжать это и здесь. Не забывай три раза в день спускать шкуру с этого, – жрец показал на прикованного к скале бывшего носителя. – А ещё тебе прислали из прошлой жизни вот что, – Апис взял из рук Хозарсифа оставшуюся половину лепёшки, подал её Хабу.
– Ты должен простить твоего нечаянного убийцу, – продолжил жрец. – Для этого он и спустился к нам.
– О владыка, как мне отблагодарить тебя за заботу обо мне недостойном?! – отвесил земной поклон Хабу. – А мой бывший начальник… так я не сержусь на него. Поверь, совсем не сержусь. Каждому боги посылают по заслугам. Наверно, я тогда очень уж перестарался. Евреи очень непослушный народ. Но если начальник заступился за раба каменотёса, значит, так надо. Я прощаю его. А хлеб… хлеб оставь себе.
Живые глаза Аписа сверкнули, он на минуту задумался. Потом разломил хлеб на две части: одну оставил себе, вторую протянул Хабу.
– Если Всевышний посылает своего избранного, – назидательно произнёс жрец. – Нам надо пытаться искупить свои вольные и невольные грехи, накопленные при прошлой жизни. Кушай послание Господа нашего.
Оба они проглотили по кусочку хлеба и тела их заметно посветлели. Лица тоже посветлели, и на губах у обоих заиграла нежная светлая чуть ли не детская улыбка.
– А тебе, – первосвященник снова обратился к Хозарсифу. – Тебе придётся прыгать в колодец. Если мысли твои чисты, а сердце открыто, тебя выбросит назад, в твоё и наше бывшее время. Если же ты отец лжи, либо поклоняешься ей, то падёшь ещё глубже нас. Идём.
Пока они пробирались к пасти колодца, где должны были расстаться навсегда, кто-то возле палаточных скиний затянул тоскливую песню, будто бы прощаясь с Хозарсифом:
