Возле дома встретил их Сережка — в Феклиной вязаной кофте до колен.
— Солдат полным-полно! — крикнул он. — Красноармейцы! С пушкой! Ужин варят у пожарного сарая. И сейчас про попа пели: «Ни поп, ни царь и не герой…» Ну как? Поймали?
Димка велел ему бросить сумку на крыльцо и позвал с собой на площадь.
Остро пахло там лошадьми, а еще сильней пшенной кашей. Вдоль всей ограды, один к одному, стояли кони и, уткнув морды в белые торбы, жевали и фыркали. А бойцы сидели группами, и рядом с ними поблескивали в козлах штыки на винтовках.
Филька, Сила и другие мальчишки уже кольцом сидели подле ночного костра. А старики курили с бойцами: по рукам ходил кисет с махоркой и пожелтевший газетный лист. И вели спокойную беседу с пожилым усатым командиром.
Колька одернул рубаху и подошел к нему.
— Мы вот с дружком опоздали. А вы тут новую песню пели. Про попа, что ли? Нам интересно, — сказал, смутился и покраснел.
— Про какого попа? — удивился командир.
— А я слыхал, — выскочил к огню Сережка. — «Ни поп, ни царь и не герой!»
Командир, а с ним и все красноармейцы так и прыснули со смеху.
— Плохо ты слушал, карапуз, — сказал командир сквозь смех. — Попу далеко и до царя и до героя, и не про него эта песня. Мы пели: «Ни бог, ни царь и не герой!» Понятно?
Но не дождался ответа Сережки и крикнул:
— Харитоныч!
— Я!
Из темноты вышел паренек лет семнадцати с высоким шишаком на просторной буденовке, которая спадала ему на глаза и закрывала уши. На ногах у него еле держались ветхие опорки, перехваченные у щиколоток зелеными обмотками. Был он коренаст, широк в плечах. Ремень, портупея, даже кожаные наколенники — все на нем так и скрипело.
Он остановился возле командира с деревянной ложкой в правой руке и в упор глядел на ребят добрыми веселыми глазами.
— Собери этих дружков, Харитоныч, объясни им нашу песню. Они ее не знают. Да и про комсомол скажи, а то хлопцы, видать, как в темном лесу живут. Глухари калуцкие! Позасели в брынских трущобах, а жизнь мимо них идет!..
Харитоныч нагнулся, снова так и заскрипели на нем все ремни. Спрятал ложку за обмотку.
— Пошли, герои! — хлопнул он по плечу Кольку. И увел ребят в сторонку, усадил в кружок и два раза повторил слова новой песни.
— Называется «Интернационал», — сказал Харитоныч, глядя на Димку.
— Понятно, — ответил тот за ребят, но повторить это слово пока не решился.
— И с этой песней мы идем к Орлу, громить беляков. Споем?
Попробовали спеть хором — получилось сначала плохо, потом складней. За песней и за беседой обо всем забыли, словно и ночи не было!
Бойцы уже спали вповалку, подложив седла под головы, а Харитоныч рассказывал: и про войну, и про Ленина, и про комсомол.
— А где ж твоя ячейка? Ну, твой комсомол? — спросил его Колька.
— Далеко, Николай. Эх, далеко! — вздохнул Харитоныч. — За Невской заставой, в Питере. Да никого там теперь не осталось. Все ребята на конях, с саблей в руках. Гонят беляков по степи, из седла вышибают, всякую контру в расход выводят.
— И не скоро воротятся?
— А пистолет у тебя есть?
Вопросы так и сыпались со всех сторон, и Харитоныч едва успевал отвечать.
— Тише вы! — крикнул Колька. — Надо про дело спрашивать. А со скольких лет принимают?
— С четырнадцати.
— А нам по пятнадцати. Ну, с половиной, конечно, — он показал на Димку, на Фильку, на Силу.
Харитоныч буденовку снял.
— Пойдет!
У ночного костра Харитоныч оформил ячейку и на листке из тетради размашисто написал: «Протокол № 1».
— А кого председателем? — спросил он.
— Димку! Кольку! — закричали ребята.
— Ладушкина Николая, — твердо сказал Димка. — Я так думаю: надо того писать, кому жить тяжелей. Вот Колька и подходит. Сирота, все горе на себя один принимает. Да и выдумка у него есть. Нам-то за ним и не угнаться.
И Колька стал председателем. А Сережка давно спал у Димки на коленях, ничего не знал и не плакал, что его не включили в ячейку.
Утром, после сытной ухи из голавлей, Колька посвежел и готов был шутить.
— Удерем, а? С Харитонычем! Эх, и здорово! Шашку в руки, на коня, и гнать буржуев до самого Черного моря! И отца-то бы встретили. И дядю Ивана!
— И чего ты душу травишь! Я бы не прочь. А как же ячейка?
— Ну ладно. Привязал нас Харитоныч к дому крепкой веревочкой. Сил наберу, в город пойдем, в Козельск, протокол сдадим, билеты получим. А сейчас надо с бойцами прощаться.
Харитоныча нашли возле штаба, уже готового двинуться в путь. И пошли провожать за село. Он лихо сидел на горячем буланом коне; большой пистолет в деревянной кобуре висел у него, как колотушка деда Лукьяна. С этого пистолета ни Колька, ни Димка не сводили глаз.
Расставаться с новым другом было тяжко: как-то сразу, в одну короткую и теплую летнюю ночь, навсегда вошел он в ребячью жизнь.
Колька, с трудом переставляя ноги, тащился по дороге, держась за стремя.
— А ты что-то слаб, председатель! Еле идешь, — сказал Харитоныч, придерживая коня. — Болеешь, что ли?
— Тиф был, только с лавки поднялся.
— И жрать, конечно, нечего?
Колька промолчал, отвел глаза в сторону.
Харитоныч остановил коня и подождал, пока не подтянутся подводы обоза. Взял с тачанки две черствые буханки хлеба.
