Ергуш торопился догнать косарей, пока дядя Кошалькуля курил. А тот время от времени брал косу, проводил по ней бруском, улыбался, хлопал работника по плечу.
Теперь дядя курил очень часто, зато косарям не доставалось уже такой свежей воды, как раньше.
В последние дни сенокоса пришли сгребальщицы. Они перетряхивали сено, потом сгребали его в большие копны. Пели весело; лишь порой прозвучит в их голосах как бы жалоба или стон. Ергуш с ведрами спускался по воду и недалеко от костра наткнулся на группу сгребальщиц. Из-за куста смотрел, как они работают, ворошат сено. Одна из женщин, в черном платке, низко спущенном на лицо, совсем согнулась, работала из последних сил, тяжело. Она не пела…
У Ергуша горло сдавило от жалости. Подбежал он к ней, заглянул в лицо, затененное платком. Ему улыбнулись мамины глаза, прояснился ее хмурый лоб, на губах заиграла добрая улыбка.
— Ергуш! — сказала мама. — Детка моя, как тебе тут?
А грабель не отставила, продолжала работу, — некогда было даже за руку сына взять.
— Зачем вы пришли? — взволнованно спросил Ергуш. — Ведь сил у вас нет!
— Надо, — ответила мама. — Жить-то нам надо…
Помолчав, она добавила:
— Вечером не убегай, вместе домой пойдем.
Ергуш вернулся к своему делу: носил воду косарям, заменял дядю Кошалькулю, когда тому припадала охота покурить. Все как прежде — только на сердце что-то невесело.
Кончили работу косари, стали помогать женщинам копнить сено. Дядя Кошалькуля подошел к матери Ергуша, сказал:
— И ты пришла… Ох, бьешься-то как…
Тихонько, отрывистыми словами разговорились они о давних временах. Была тогда мать Ергуша красивой девушкой, резвой, как серна. А дядя был славный парень, быстрый, как олень. И Ергуш подслушал, что хотел этот парень взять в жены ту резвую девушку. Но она-то выбрала другого, того, безбожника…
— Кто ж его знал, какой он… — вздохнула мама и замолчала.
В сумерки все стали спускаться с Блудова Верха — косари и сгребальщицы. Две телеги с решетчатыми бортами, нагруженные сеном, ехали впереди, за ними — Яно с третьей телегой, на которую навалили косы, посуду, остатки еды. Косари двинулись напрямик, крутыми тропками, женщины шагали за телегами по дороге. С ними был дядя Кошалькуля — легче ему было идти по пологому спуску на деревянной-то ноге.
Ергуш шел рядом с матерью, слушал крики и песни сгребальщиц.
Осень. Все опустело. Листья, как стайка птиц, мечутся по воздуху. Тихонько шуршат. Вот облетает три листика… девять… и еще один, одинокий. Это ветерок повеял, погулял в саду.
Грустно Ергушу. Смотрит он на летающие нитки белой паутины, на желтые и красные кусты Вырубок. Из птиц остались только маленькие чижики — носятся в воздухе, поют, но уже не так весело. Несколько ласточек кружится в голубом небе да последняя пара щеглов со своими птенцами порхает по саду. У ласточек тоже еще птенцы. Живут они в гнездах под крышей. Другие ласточки давно улетели — остались лишь родители с поздними детьми. Летают ласточки быстро, как пули, ищут что-то. Мушек мало — редко-редко прожужжит одна, другая. Ергуш видел, как ласточка бросилась на окно: за стеклом в кухне билась жирная муха. Ласточка хотела поймать ее, отнести в гнездо детям — напрасно: стекло спасло муху от голодной птицы.
Щеглята уже подросли. Все время тиликают, летают по саду — балованные барские детки. Они не то, что воробьи, хитрые, ловкие удальцы-молодцы. Воробей только вылупится из яйца, только покроется реденьким, как стерня, пушком — и уже вылезает из гнезда, учится бороться, хватать пищу собственным клювом. А щеглята — красивые баловни; родителей переросли, а всё не летают, сидят на веточке, ждут, чтоб им принесли зернышек. Только спасибо говорят, как барские дети: тили-тили… Старики носят им семена чертополоха, подорожника; не знают голода щеглята.
И горихвостка сидит еще на крыше. Распевает, ловит мух. Порой слетит на галерейку за навозной мухой, вернется на конек крыши и поет радостно: какая была муха жирная, вкусная!.. Старый лакомка! Детей вырастил, с подругой расстался, живет теперь сам для себя, как холостяк. Весной подыщет новую подругу.
И это всё. Больше ничего примечательного на хуторе не найдешь. Солнце рано садится, мухи и птицы исчезают. А вечером, когда приходит ветерок погостить в саду, посмотреть, все ли спокойно спят, — орехи пугаются ветерка, падают наземь со стуком. Мама говорит:
— Слышишь? Утром собери их…
