Комнаты в доме обклеены были голубыми и бланжевыми обоями, в комнатах — кирпичные печи с каминами. Тут же стояли кресла простого дерева, выкрашенные краскою, с кожаными зелеными подушками, стулья, переплетенные камышом, сосновые складные столы, диваны, обтянутые подержанной выбойкою. В шкапу нашел Василий отцовы мундирные треугольные шляпы пуховые, несколько шпаг. В каретном сарае пылились дрожки парные с крыльями на рессорах, каретные старинные железные дроги и две кибитки: одна обтянута кожею внутри, другая циновкою, колеса кованы железом. В углу располагались дровни и разъездные телеги и свалены были хомуты со шлеями, узды, седелки с подпругами, чересседельники, вожжи, привожжики, щетки конные, пожарная труба. Все это принялись они приводить в порядок с младшим братом Никифором, которому уже сравнялось 20 лет. Отправились и на кузницу, где нашли наковальню, молотки, клещи, насеки, сквозники, тиски железные с винтами, винтовальные железные доски, подпилки, натяг железный, ножницы для резки железа, конские клещи и пару мехов. При ветряной мельнице — ларь с машиною для делания пеклеванной муки. За мельницей была мастерская и склад. В мастерской стоял станок токарный, аккуратно были разложены долота, стамески, циркули, шерхебель в станке, винтовальня с ручкою, пилы продольные, пилы поперечные для пилки дров, ломы, рубанки, гири от пудовых до полуфунтовых, три пуда черного дуба, водонос с железною цепью, ступка каменная с железным пестом, кадка, топор, ножи кривые для прививки деревьев, ножницы для стрижки шпалеров, бороздники железные, лейки жестяные, косы, пенька, овечья шерсть, мерлушки, овчины неделанные, гвозди двутесные и однотесные, дегтю два ведра, соль, масло постное, свечи сальные, кожи говяжьи, мел, стекло в малых листах, холст посконный, клей мездряной, масло чухонское. На мельнице управлялся с одной рукою Иван Емельянов вместе с несказанно счастливой женой Марьей.
С детства Василий не любил попов, и тут случилось: в конце зимы островский священник отец Савватий донес во Псков, что-де живет в Боредках бунтовщик Иван Емельянов из войска Кондрашки Булавина, вора и богоотступника. Василий с Никифором воротились домой с охоты, а сестрица Прасковьюшка плачет, говорит: увезли Ивана в город и кандалы надели на ноги, чтоб не убежал. По случаю проезжал Псков Яков Вилимович Брюс. Василий, хоть и не больно здоров, бросился к земляку-генералу с челобитной на имя царя. Брюс ехал в Петербург, где ждал его Петр, сочинявший морской устав, и обещал хлопотать перед государем. В апреле Иван Емельянов воротился в Боредки, весь седой, но свободный по указу царскому, «яко в славном деле Полтавском кровью смывший вины свои».
В июне пришло письмо из Москвы. Поручику Татищеву, «коли укрепился в здравии и бодр», надлежало ехать немедленно в город польский Пинск и набрать там для пополнения полка команду в 300 человек, как о том договорено между русским царем Петром и польским королем Августом. К письму приложено распоряжение великого канцлера Польши князя Радзивилла ко всем польским властям споспешествовать поручику Василию Татищеву в сем наиважнейшем деле. С тем Василий Татищев поехал. Простился с меньшим братом Никифором, поцеловал сестру. Прасковье исполнилось уж пятнадцать лет, и пора было подумать о приданом, но что поделаешь: упрямая мачеха и говорить о том не желала. Решили, что, коли не будет проку от новой челобитной, Василий отдаст Прасковье то, что сам имеет за службу, — сельцо тверское о восьми душах близ Ракова. Четыре года не бывал в том сельце Татищев, а все помнится ему свадьба, бывшая тогда в церкви Раковского монастыря, — в другой уж раз выходила замуж соседка его дворянская дочь Авдотья Васильевна Андреевская, в девятнадцать лет ставшая вдовою. Шла она, теперь уже Реткина, от венца и вдруг сверкнула черными глазами на молодого поручика и улыбнулась так, что у Василия от непонятной тревоги забилось сердце…
Не провожала Василия в путь из Боредков его старая няня Акулина Евграфовна. В самый день Полтавского сражения она умерла, так и не дождавшись ненаглядного своего Васеньку с поля боя. Никифор и Прасковья отвезли ее тело и погребли, как она просила, на погосте Рождествено, под Москвой, рядом с Татищевыми, коим честно служила она много лет.
Василий ни за что не захотел расстаться с конем своим. Кубик был подкован, оседлан и готов к новой дороге. Марья Емельянова напекла в дорогу лепешек. Поутру выбрались вместе с верным Васильевым на Полоцкую дорогу и пошли на рысях, минуя Опочку, к древнему Полоцку.
Нигде подолгу не останавливаясь, на третий день были в Минске, а вечер того же дня застал путников в верховьях Немана.
