– Ни сколько. – уверенно ответил я, пожимая плечами. Я часто задумывался о том, как видят меня другие, думал, что меня считают отстоем и потому не общаются. Смирившись, я не лез к ним, пытался находить радость в уединении и куче свободного времени. Впрочем, со стороны это, наверное, выглядело, словно я презираю общество, не желая вливаться в него. Наверное, Ванда думала, что я задрал нос, увидев неудачи моих одноклассников. Но я впервые чувствовал себя немногим хуже остальных.
– Тогда хватит злорадствовать. – Фыркнула она, пытаясь осадить меня, – Убирай свою противную ухмылочку с лица.
Так вот, в чём было дело. Ванда просто ненавидела, когда я улыбаюсь. Видимо, ей больше нравилось видеть меня расстроенным и забитым. Что ж, в этот раз я не собирался идти у неё на поводу.
– А вдруг я улыбаюсь не из-за того, что наш класс конкретно облажался на сцене? – Я попытался заронить в неё зерно сомнения. Мне было смешно от того, что Ванду подтолкнула поговорить со мной неудача собственной труппы, которую я заметил. Наша мисс идеальность явно воспринимала этот провал на свой счёт.
– А из-за чего тогда? – выпалила Ванда, раздражаясь и теряя терпение.
– Вдруг ты мне нравишься? – Я сказал это больше в шутку. Или хотел думать, что говорю это в шутку. Мне действительно хотелось признаться Ванде в симпатии, но я «чудик», а она «рождена в свете сцены». Как красавица и чудовище, но без взаимной любви, которой мне бы так хотелось. Хотя, любви ли? Без сомнений, я был очарован Вандой и всегда жаждал её внимания. Но чем дальше это заходило, тем больше наше общение превращалось в противостояние. Ну и пусть. Я устал оставаться опустошённым и разочарованным после каждого общения с ней. Пришло время дать отпор её придиркам. Ванда презрительно фыркнула, развернулась и ушла. Я остался один с тупой улыбкой, но чувством сладкой победы. Вскоре сквозь него пробилось слабое сомнение – а не пожалею ли я о том, что сказал?
Под Рождество мама подарила мне ноутбук и я начал открывать для себя мир интернета. Динамики у ноутбука были гораздо лучше радио, поэтому последнее отправилось на чердак, доживать свой век. Вместе с интернетом я погрузился в мир пиратской музыки. Там были мои любимые песни, которые я часто слышал по радио. Раньше приходилось записывать их на диктофон чтобы не ждать повторов. А теперь всё было под рукой. Я смотрел фильмы, иногда оглядываясь, словно меня в любой момент могли схватить спецслужбы за просмотр пиратских видео. Фильмы на время стали моей новой страстью. Но пары недель мне хватило чтобы пресытиться, и я решил вернуться к книжкам. К тому времени у меня собралась уже неплохая коллекция книжек Стайна, а походы в Атриум стали обязательным ритуалом на выходных. Продавцы меня знали и предупреждали о поставках новых произведений, что помогало мне планировать расходы.
Рождественские каникулы прошли скучно. Мать работала большую их часть, а в те небольшие выходные, что у нас были, мы смогли лишь сходить на ярмарку и посмотреть рождественские фильмы. Чуда в Рождество не случилось и Алек до сих пор молчал, словно забыл обо мне. В начале января моё терпение лопнуло и я, набравшись наглости, спросил у мамы, почему от тёти Аманды и Алека нет вестей. Она пожала плечами, сказав, что тётя Аманда звонила несколько дней назад и у них всё хорошо. Я разочаровался в своём друге и больше ничего о нём не спрашивал. Алек умер для меня в тот момент, и вместе с ним все самые счастливые воспоминания из моего детства заволокла серая пелена. Я не мог выбросить из головы наши с ним посиделки, игры на приставке и приключения в Хэллоуин.
Оставшиеся дни каникул я предпочёл провести в одиночестве, слушая грустные песни и готовясь к тому, что мне придётся вернуться в школу и как-то жить с осознанием того, что я признался Ванде в симпатии. Мне казалось, что стоит едва сунуться в класс, я стану объектом насмешек. Ведь как такой чудак как я мог даже подумать о том, чтобы признаться в своих чувствах одной из самых популярных девочек школы. Я представлял, как вернусь, встречусь с их насмешками, буду усиленно делать вид, что ничего не понимаю, а когда кто-то спросит, отчего я так спокоен, я мило улыбнусь и скажу: «а вы что, поверили?». Это был идеальный план, который успокаивал меня. Всегда легче свести всё к шутке, чем разгребать последствия неаккуратно брошенных слов.
Но вернувшись в школу я не встретил никакой реакции. Никто не смеялся, не обсуждал и даже не шептался тайком, указывая на меня. Особенно Ванда. Теперь она делала вид, словно меня не существует, и я начал привыкать быть невидимкой перед её глазами.
