Однако вся эта информация до поры до времени была доступна лишь для внутреннего использования. Задним числом американские источники подтрунивают над завесой секретности, которая якобы очевидным образом свидетельствует о низменном, неспортивном характере советской программы и открыто-соревновательном, высоко-романтическом — американской. Да, НАСА еще в 1959 году, осознав, что космонавтика — это запасной театр военных действий, а астронавты — группа воинов-поединщиков эпохи холодной войны (40), показало «международной общественности группу из семи отобранных опытных летчиков-испытателей» (11) и развернуло широкую информационную кампанию, представляя «„великолепную семерку“ как „right stuff“ — лучшее американской нации, сияющих знаменосцев американской цивилизации. На устремленных к победе космических парней (Space-Boys) был возложен нимб прототипов нового человеческого вида и создателей будущего» (11).
У СССР тоже были парни, которые собирались «искать путь во Вселенную», — но ни в какой «Огонек», «Лайф» или «Пари матч» их не сдавали. СССР приходилось отказываться от свободного рынка информации и принимать протекционистские меры — но не потому, что это был Мордор, населенный подлыми орками, а потому, что денег было много меньше, а задачу требовалось выполнить ту же самую. И если бы имена будущих космонавтов и тех, кто готовил их полеты — Королева, Келдыша, Глушко, Тихонравова, Чертока, Пилюгина, Феоктистова и т. д., — широко рекламировались в печати — то где гарантия, что ЦРУ, чьи финансовые возможности были практически безграничны, не пошло бы по кратчайшему пути достижения цели?
Осознавая, что обладают колоссальным потенциалом популярности — они ведь знали о том, что творится в Америке с их коллегами из конкурирующей фирмы, участниками проекта «Меркурий», — члены первого отряда испытывали странное, труднопередаваемое ощущение: их распирало от внутреннего превосходства. Они (и особенно Гагарин, выигравший поул-позишн) понимали, что они не такие, как все, что еще чуть-чуть — и плотина прорвется; по-видимому, это наполняло их жизнь особенной силой. Гагарин в конце 1960-го сам был как ракета, заправленная топливом и готовая лететь: и даже не важно, как там она полетит, — уже сам вид ее был невероятно величественным. Оставалось только показать ее по телевизору.
Или не по телевизору. На
Можно сколько угодно сегодня скептически пожимать плечами — а что такого, ну подумаешь, «космонавт», тоже мне, — но надо понимать, что Гагарин был как минимум одним из самых смелых людей в своем поколении. Члены первого отряда космонавтов, даже неслетавшие, — как пилоты, выступающие в «Формуле-1»: среди них есть такие, которые годами не поднимаются на подиум, которых вечно все обгоняют на круг, однако надо осознавать, что при всем при том эти «плохие» гонщики — реально самые быстрые люди на планете, прошедшие, чтобы попасть в эти соревнования, колоссальный отбор.
Гагарин прошел — добровольно, и показал себя первым номером — в 1960 году такие испытания, что говорить, будто он всего лишь более сложный по сравнению с собакой или крысой организм, который, ну да, слетал, запихнули в капсулу, куда ж деваться, — нечестно. Каким бы деревенским простаком он кому-то ни казался, он был — при этом или вопреки этому — сообразительнее, выносливее, храбрее многих, многих и многих; да что там многих — всех. И именно поэтому он оказался внутри «Востока» — а не «случайно».
На случайность можно списать то, что Гагарин оказался в нужном году в том полку, куда медики приехали отбирать кандидатов; но дальше случайность заканчивается — он на протяжении тринадцати месяцев доказывает, что он правда — номер один.
В 1959 году наши медики отобрали в частях ВВС около двухсот кандидатов. Теперь их надо было вызывать в Москву на медицинскую комиссию. Центральный госпиталь ВВС в Сокольниках сразу обследовать, причем тщательно обследовать, такую массу народа не мог, поэтому летчиков вызывали партиями по 20 человек (10).
В ноябре прошлого <1959> года я фактически возглавил всю работу по освоению космоса, проводимую в ВВС (9).