Троица с приглашающим мычанием уселась на дырявую лавочку у подъезда. Треснувшие очки аборигена бросили блик- рикошет на грань стакана, озаривший Яна, как Якоба Бёме, правильным небесным пониманием. Ян перестал производить мысли и импульсы и не нуждался в их атомном, материальном оформлении, столь дефицитном здесь на небесах, что приходилось привлекать астероиды или, не дай Бог, будь мысль покрепче, целые планетные системы. При таких бомбардировках лунная Москва и стала бы просто кайно-мезозойскими челюстями, щербатыми от потрясающего интеллекта, если бы не гражданская оборона. Среди прочих и инициативная группа, собравшаяся вокруг лавочки, с помощью философских средств переключала мышление в созерцание, в безопасный режим! Вообще Яна и так привели сюды не сверхынтеллектуальные занятия, а обычный поиск самки, пусть и достигший гипертрофированных, космических горизонтов. Чокнувшись с очками философского аборигена, Ян начал с маленькой, с двух кусочков преломлённой Москвы… Вскоре они перешли к большим масштабам… Треснули очки, горизонты стали по колено, утонули в них московские колокола-бубенчики и мелкорылые созерцатели, безопасно переключённые на поиск самки…
Поминутными поцелуями Ян исследовал смуглую гражданкину ручку. В её прохладных сиреневых прожилках тыкались, как рыбьи губы, ответные целующие пульсики. Коими женщина одинакова во всех местах. Так физики, приборчиками с иголочками, покалывают холоднокровную тушу мира, пока не кольнут какую-нибудь ничтожную плазмочку. Не рыба булькнет! Полохнёт осколок древнего солнца! Рванёт мякоть поцелуя огненная челюсть этой туши, ихтиозаврья маленькая челюсть той, кого любишь в сию минуту. Прорывают губы реликтовые клычки, зубки любимой, жемчужины, и в каждой — отблик всего мира из таких же жемчужин. Не холод рептильего дыханья выбелит твои, физик — лирик, губы, а жар этих бессчётных отражений, как дрессированная пасть в цирке, выбелит виски. Но не надо поступать в цирковые челюсти! Виски выгорят и меж створок обычного трюмо, где загнано время, стылые удвоенья-умириаденья. И не надо клацать о жемчуг зубов, о жемчуг глаз, перепихнувшийся со всем миром галактической спиралью, свинченной сиюминутной закорючкой времени даже не в объёмы динозавра, а в тугое, в осиное, в тугие зрачки, ноткой- шлюшкой готовые впрыснуть динозаврью дозу равнодушного космоса и загасить в крови все тёплые плазмочки,
— Непостоянная, Азеб Васильчикова! — взвыл Ян и снова приложился к лунному мясу эфиопской гражданки. Ох! Клац! Не рептилий холод на его губах, а жар далёких клыков на его висках! Динозавры бродят в расщелинах её кожи! Иль это ты, Васёк Алкаш-ыч, бутылкой клацнул?!
— Экскурсант! Постоянство — у гражданок в одном месте, — холодно ответил реабилитированный Васёк, — это глаза у них неподвижны, а мир вокруг вертится, как барабан вокруг оси, — он ловко уклонился от следующего астероида, стремившегося материально запечатлеть его мысль. От взрыва растрескалась облицовка девятиэтажки, радужно блеснув в очках реабилитированного рептильими тропками кайнозойских джунглей.
Княжна Васильчикова! Как бабочка иглой, Ян захлёбывался желе отражений твоего, Джоконда, прищура пращуров…
— В глазах — ось времени, — предупредил Васёк Алкаш-ыч, — погружена в них, в разметавшиеся со сна ангельские потаённосги. Во всём прочем, кроме двух крылышек бровей, невидимые. Не вглядывайся в женщину, ни по-хорошему, ни по-плохому! Увязнешь в стылом веществе времени — материя по тебе будет щёлкать свои координаты, — это подтвердил визг приближающегося астероида. На этот раз материальная координата отметилась более прицельно, попав не по убого окаменевшим формам времени, а в вытекшее оттуда мумиё, почти мысль города в лице с бородатым философским выражением, лучшим громоотводом: — О бедный Йорик! — и астероид, вытряхнутый из васьковой бороды, Васильчикова погладила ножкой.
«Несчастная», Тургенев, 1868
Повесть Тургенева «Несчастная» существует в удивительных вариантах: в развёрнутом плане это автоматический романтический продукт — дщерь-магдалинка барина-мещанки, фортепьян, отчим- угнетатель, барчук-спаситель, стена Кавказа, умученная сиротка, мститель на могиле и прочий набор штампов, столь утомивших самого Тургенева, что на выходе он добавил достоевщинки — скорбное племя, инцест, исповедь со слезьми и т. д., а в конечном типоскрипте с ювелирной точностью выкинул главный романтический рычаг — рокового мстителя (Цилиндрова-Станкевича) и навесил к основным главам длиннющий хвост на четверть повести: детальнейшие похороны и поминки отрицавшей героини, переходящие в такую макабрическую оргию, что эпилог перевесил идиллически- мусикийский сюжет, увлекая его за собой в адскую кухню, где в соусе Истуар д’О уже готовился набоковский «Дар», заимствовавший у Тургенева полуеврейскую гордячку с жовиальным отчимом.
