Странные дела творятся нынче в ВЧК. Уже пятый оратор вещает о том, что перемирие с панской Польшей — отход от позиций коммунизма, предательство идей мировой революции и наша задача как карающего меча революции потребовать от руководства республики продолжения польского похода. Следует захватить Варшаву и не успокаиваться, пока красный флаг не поднимется над Парижем, Лондоном и Мадридом. Ребята, вы белены объелись? Вам что, двух войн мало? И с каких-таких рыжиков ВЧК выражает собственное мнение — вести войну или заключать мир? Конечно же, карательные органы — часть государства, но не та часть, что принимает решения. Наше дело простое — помалкивать в тряпочку, исполняя команды тех, кто стоит у власти. Может, встать и внести собственное предложение? Дескать, коли так жаждете повоевать, сидя в Москве в кабинетах, то собранию следует вынести резолюцию — сотрудники центрального аппарата ВЧК приняли решение создать маршевый батальон и в полном составе отправиться на фронт под пули поляков или белых.
Потом до меня дошло. Эти парни фронта не испугаются — какая чушь. Сколько раз было, что чекистов едва ли не в полном составе отправляли на белочехов, на Колчака, на Юденича или на Деникина. Дрались храбро, возвращались не все. Чужие жизни для них (или для нас?) ничто, но и свои не жалеют. Они испугались мира, вот в чем дело!
Революция свершилась, заканчивается гражданская война, а что делать дальше, если лозунгом станет не «Именем революции», а «Именем закона»? Ведь как сейчас — контра не церемонятся, но и мы, соответственно, не заморачиваемся соблюдением законных процедур, да и законы Советской России в военное время не сильно действуют. И что станет делать чекист, привыкший полагаться не на голову и закон, а на революционное чутье и маузер? Вот-вот, то-то и оно…
Если бы такое было возможно, то с наступлением мира следовало уволить из Чрезвычайной комиссии не меньше половины сотрудников. Тех, чья психика уже искорежена вседозволенностью и безнаказанностью (да-да, такое есть!), которые вряд ли сумеют перестроиться, приспособиться к мирному времени. Надо бы их заменить. В идеале — молодежью даже не нюхавшей пороха, не успевшей осознать преимущество револьвера перед законом. Другое дело, что в реальности это не удастся. Не спишешь одним махом сотрудников ВЧК, а спишешь, так куда они пойдут? И молодежь, не нюхавшая пороха и, соответственно, не имеющая опыта оперативной работы, сумеет заменить ветеранов не ранее, чем через год, а то и два. Видимо, в
Интересно, почему руководство ВЧК, заседавшее в президиуме, не пресекает пространные рассуждения? Позволяют сотрудникам выпустить пар или что-то другое? Не зря же Дзержинский внимательно смотрит на лица присутствующих, а Артузов делает какие-то записи в блокноте.
Я уже собрался потихонечку выйти, но был замечен. В президиуме Дзержинский переглянулся с Ксенофонтовым, бросил несколько слов ведущему заседание мрачному Лацису. Не удивлюсь, если Мартину Яновичу идея заключить перемирие, а затем и мир, тоже не нравилась, но у него хватало ума оставить свое мнение при себе.
— Товарищи, среди нас присутствует товарищ Аксенов сегодня прибывший с Юго-Западного фронта, — сообщил Лацис. Посмотрев в мою сторону куда-то поверх головы, предложил: — Думаю, следует предоставить ему слово.
Артузов, зараза такая, захлопал в ладоши, привлекая ко мне внимание, его поддержали — вначале жиденько, потом энергичнее. Грома, переходящего в овации, не вышло, но все равно, мне пришлось вставать и идти к трибуне.
