Потом, спустя много времени, мы с ужасом вспоминали о тех первых месяцах, которые наши мертвецы провели без крови и вязания. По нашей и их собственной неопытности они могли попросту исчезнуть, превратиться в какую-нибудь фигню вроде праха или тлена. Перестать быть. Как бы тогда мы ходили мимо опустевшего контейнера, который стал бы для нас вечным укором? Хотя, возможно, мы бы так и не узнали никогда, куда делись Сережа, Энди и их пекинес. Подумали бы, что уехали куда-нибудь, не простившись. И, главное, кто бы тогда кормил филина в наше отсутствие?
Сережа за месяц обвязал все деревья в саду. Энди обвязал деревья вдоль лесной тропы, по которой мы все обычно ходим к морю. Потом они вместе обвязали несколько старых дубов на спуске к лагуне, и только тогда до нас дошло, откуда и почему в Европе возникла мода на обвязанные деревья.
К концу лета мертвецы так окрепли от тренировки мелкой моторики, что начали использовать крупную: Энди починил старую тачку, а Сережа взял лопату и нечаянно выкопал яму – пришлось его хвалить и на скорую руку назначать яме применение, чтобы она была не зря; решили, что будем складывать в яму компост, вот, например, целый ворох свекольной ботвы – кстати, никто из нас не помнил, чтоб мы сажали свеклу.
– Это мы посадили, – сказал Энди.
– Нам свекольный сок нужен, – сказал Сережа.
– Мы его уже заготовили.
– Сорок литров.
– Фу, – сказали мы, – какая гадость.
– Если с яблоком, – возразил Сережа, – то ничего.
– Вы же уедете, – сказал Энди.
– На всю зиму, – сказал Сережа.
– Да? – удивились мы.
– Ну да, – кивнули мертвецы.
– Вы уедете до весны, а мы тут останемся.
– Собак кормить и котов.
– И рыбного филина.
– И за домом следить.
– Вы же всегда этого хотели, чтоб кому-нибудь можно было доверить.
– Много лет.
– Много лет вы хотели иметь возможность уехать на зиму, но совершенно некому было поручить следить за домом и кормить рыбного филина, – сказал Энди.
– Для кормления собак и котов можно было нанять специальную службу за деньги, но рыбный филин – совсем другое дело, – сказал Сережа.
– Рыбного филина абсолютно невозможно никому поручить, – сказал Энди.
– Рыбный филин не выносит незнакомых, – сказал Сережа.
Они говорили нашими фразами, которых не могли слышать, так как задолго до их гибели на аэропортовской трассе мы прекратили обсуждать тему филина и отъездов. Поставили на ней крест.
– Ну хорошо, – сказали мы, – а при чем тут свекольный сок? Сорок литров.
– Ну как при чем, – сказал Сережа. – Вы же пальцы нам не оставите?
Ну да, точно не оставим.
И пекинес такой:
– Тяв, тяв.
Шумный до ужаса, сроду не скажешь, что мертвый.
Что запомнилось про этот год:
1. Квадрат света на полу, точно по центру квадрата спит кот, над котом, ломая геометрию и физику света, тянется из окна палка золотой пыли, прямая, толстая, безопасная, глупая – хотела погладить кота и идти дальше, но ничего у нее не вышло, запуталась в коте, завязла в его мехах, стекла по котовой спине, по бокам, разлилась квадратом по полу, перестала быть; это октябрь.
2. Вклеенная в картину неба лошадь: вышел однажды заполночь (надо было вынести мусор) – пересек двор, открыл калитку, ступил в казенную уличную тьму (контейнер сразу за забором) и столкнулся лицом к лицу с лошадью; лошадь возвышалась над ним трагическим силуэтом, заслонившим звезды, лошадь, – сказал, – ты чья, хочешь хлеба? – лошадь кивнула, он положил пакет на крышку мусорки, метнулся в дом, вынес буханку – лошадь вежливо отъела половину, а от второй, поблагодарив, отказалась и пошла прочь, и он увидел, что лошадь в попоне, и с облегчением понял, что она не сирота, а просто полуночница и интроверт; это был ноябрь.
3. Сорока, унижавшая крысу: шел из магазина, задрал голову на звук самолета, тут же поскользнулся – снегу намело, прикрыло вчерашнюю злую гололедицу, передвигаться нужно было ювелирно, какие там самолеты – упал навзничь, но в мягкое, вдобавок получил утешительный приз, так как прямо под самолетом, на десять километров ниже, пролетала сорока, а в клюве у нее был зажат крысиный хвост, а на противоположном конце хвоста смиренно болталась его обладательница, живая и здоровенная как кабан – сорока сделала два круга над сугробом возле высокого красного забора с портретом собаки, прицелилась и разжала клюв, и крыса спикировала в снег, воткнулась в него ножичком, а сорока села на забор и захохотала, и он хохотал вместе с сорокой, глядя на то, как крыса выбирается из сугроба, как садится на него толстой задницей, как отряхивает свое матерое коричневое пальто от снега, как злится на сороку и на человека, валявшегося рядом, а потом удаляется куда-то в сторону калитки, важно, гордо, как будто это ее дом, ее собака во дворе и ее счет за электричество на столе в кухне, как будто замыслила написать петицию в ООН (Уважаемый господин Пан Ги Мун, хочу сообщить вам о фактах беззакония и унижения – ну и так далее); это был уже декабрь, две недели до дня рождения, оставалось пережить его – и все: свобода. Оставалось пережить.
