Да нет же, нет! Ничего не случится. Надо только придержать. И не обязательно в первую роту. Почему — в первую?
Костя смотрит пристально: может, все это одно только наваждение, за столом сидит вовсе не отец? И шестую армию не окружили, не замкнули кольцо… Немец наступает, он ворвался на Тракторный. Костя видит, как рвется в полинялое небо текучий пар, слышит заводской гудок, боевую тревогу. В могучем голосе завода призыв стоять до конца. На последних метрах — выстоять или умереть! И не осталось уже этих метров: только могила деда возле самого обрыва да номер на каменном доме… За спиной — Волга. Сколько метров? Не осталось уже метров! Но есть место и право умереть. Он уже не слышит ни тревожного заводского гудка, ни разрывов, ни посвиста осколков… Только чужой танк на бросок гранаты и беспощадная команда:
— Бронебойным! Огонь!
Он остался жив в том бою. Теперь — в первую роту первого батальона.
— Ты есть хочешь?
Отец глядит в сторону, как будто хочет скрыть тайную мысль. Костя догадывается: страшно отпустить в роту.
— Ты есть хочешь? — опять спрашивает Иван Степанович.
Да нет, он хочет смотреть на отца. Потому что скоро уходить в роту.
А ведь можно, наверно, не идти…
Где-то очень глубоко шевельнулась надежда, что отец не пошлет, оставит его. Они опять будут сидеть за этим вот столом, будут ужинать…
Отец не пошлет его в роту, они останутся живы.
В уши толкнуло, ударило: «Костя, я боюсь!» Жигануло нестерпимо горячим пламенем: Клава! Степан Агарков поднимается навстречу немцам с винтовкой наперевес. Лицо залито кровью. И свежий холмик земли. Пароходный якорь и прощальный винтовочный залп…
Великие тысячи людей стали мертвыми. А он, Костя, останется жить. Не пойдет в роту и останется жить!
Сделалось жутко. Никогда еще не было так, как теперь. Словно пнул умирающего и пошел прочь. И Клаву тоже. Отвернулся от своих товарищей, с которыми лежал в одном окопе, хлебал из одного котелка…
Мотнул головой: ни за что!
Он поднялся, глянул по сторонам. Увидел свою шинель…
— Отец!
Полковник Добрынин глянул на сына, понял все. Испугался, обрадовался.
— Отец, — повторил Костя, — мне пора.
Иван Степанович тоже поднялся. Вышел из-за стола. Смотрели друг на друга близко, глаза в глаза. Лицо у Кости отцовское, брови срослись у переносья, на верхней губе, на щеках пробивается пушок. Он был трогательно нежным, этот пушок, предательски выдавал, как молод Костя, совсем еще мальчик, ни разу не держал в руках бритву.
Не отрывая глаз от отца, словно боясь обидеть или встревожить, Костя протянул руку, снял с гвоздя шинель.
— Погоди.
Полковник Добрынин ушел в другую половину блиндажа, принес фляжку и два стакана. Поискал воду. Но воды не нашел.
— Спирт, — сказал он. — А разбавить нечем.
Костя вздохнул, по лицу скользнула виноватая улыбка:
— Выпьем чистый.
Иван Степанович не успел удивиться, снаружи долетел властный окрик:
— Стой! Кто идет?
В ту же минуту послышалась беготня, суета, словно люди решили потоптаться, погреться. И голос командира комендантского взвода:
— Товарищ командующий!
Дверь распахнулась. Полковник Добрынин увидел белые, домашней работы, валенки, знакомую бекешу и уж потом увидел папаху. И еще увидел перчатки в руке. Тогда, на Северном Донце, генерал Жердин тоже держал в руке перчатки.
Северный Донец, Харьковское направление…
Пришла мысль, что воюет с самого рождения. Генерал Жердин всегда держал в руке перчатки. Словно для того и были нужны… существовали, чтобы держать их в руке.
Командующий пригнулся, шагнул через порог. Распрямился, коснулся головой потолка.
Отец и сын стояли навытяжку.
Генерал Жердин смотрел исподлобья, сердито, как будто застал на месте преступления.
Костя представлял командующего почему-то именно таким: и рост, и выправка, и подбородок…
Сколько помнил себя, Костя всегда бывал среди военных, но генерала видел впервые. Это был человек, которому подчиняются все. Мысленно видел генерала вот таким, как Жердин. Скорее всего, решил это только теперь, когда увидел…
Командующий.
Жердин басовито кашлянул:
— Ты что же, Иван, решил утаить от меня сына?
За спиной командующего толпились какие-то люди, но Костя видел только Жердина, слышал только его слова; напрягся, напружинился — боялся упустить момент, когда надо сказать «есть!».
Командующий смотрел строго.
— Ну!..
Генерал Жердин глянул прямо на него, на Костю. В упор. Руки, ноги, поясницу прострелило горячим ударом, широкая, сильная грудь подалась вперед, а голова вскинулась, точно сунули кулаком в подбородок:
— Боец первой роты первого батальона триста тринадцатого полка семьдесят восьмой стрелковой дивизии Добрынин!
— Гвардейской дивизии! — строго поправил командующий и повернул голову к Ивану Степановичу.
— Гвардейской дивизии! — повторил Костя и, недоумевая, почему не слышал об этом раньше, покосился на отца. В осанке, в позе полковника Добрынина кроме готовности было сознание своего достоинства и своей силы. Кажется, только в эту минуту Костя осознал, что его отцу совсем недалеко до генерала.
Видел, как отец шевельнул бровями:
— Это когда же?..
