— Командир полка из восьмого армейского корпуса. Имеет весьма важное сообщение, господин генерал. Просит пять минут. Говорит — необходимо обратиться лично к вам.
Паулюс почувствовал неладное, недоброе; было мгновение — все в нем возмутилось, запротестовало, но уже не мог, не сумел изменить ни своего церковного тона, ни торжественно-печального настроя…
— Просите, — сказал он страдальческим голосом.
За столом настороженно молчали, как будто вот сейчас ударит гром, разразится гроза. Только Шмидт не выдержал:
— Это неслыханно.
Но произнес тихо, для самого себя.
Вошел подполковник, высокий, в плечах широкий, в русской солдатской шапке и больших сапогах. Он был такой большой, тяжелый и медлительный, что показалось, занял половину помещения: сделалось тесно и как-то неудобно.
Шмидт повторил:
— Неслыханно.
На него никто не обратил внимания, все смотрели на вошедшего. А подполковник смотрел только на командующего, как будто в бункере не было других людей. Он не поднял руку для приветствия, не отдал чести. Лицо было черное, глаза спокойные.
Кто-то сказал:
— Как вы стоите?
Голос испуганный, робкий, словно боялись, что незнакомый подполковник услышит.
— Господин командующий, я пришел к вам, как человек к человеку. Но я рад, что застал вас вместе с подчиненными. Я хочу высказать свое мнение. Это не только мое мнение, а мнение всех знакомых мне офицеров, такого же мнения командир дивизии и даже командир корпуса. Солдаты думают одинаково. Есть основания считать — так думает вся армия.
— Я прошу вас — сядьте, — сказал Паулюс.
Первый адъютант отложил свой блокнот и поднялся:
— Садитесь.
— Благодарю, — кивнул подполковник. — У меня слишком мало времени, я буду говорить коротко. Лучшая в германском вермахте армия гибнет. Это ваша армия, господин генерал-лейтенант… Вы — ее командующий.
Паулюс согласно наклонил голову. Чуть заметно, настороженно… Конечно, подполковник пришел не для того, чтобы напомнить, кто именно командует армией.
— Всех нас предали!
Генерал Шмидт приподнялся на стуле:
— Господин подполковник!..
— Предали!
Паулюс сказал спокойно:
— Ни вы, ни даже я не знаем планов верховного командования. Выпейте с нами рождественскую рюмку.
Подполковник шагнул вперед:
— Планы? Мы списаны и похоронены! Мы больше не нужны, о нас никто не думает. Сегодня получили пять ящиков с рождественскими подарками для моего полка. Я сам вскрывал.
— Вот видите! — громко сказал Шмидт. — Как же вы смеете утверждать?..
Но подполковник не слышал, он смотрел на командующего:
— Ящики я вскрывал сам. И вы знаете, что в них оказалось? — Запавшие глаза сделались большими, гневными, рот повела тугая судорога, а руки шевельнулись, как будто подполковник искал, чем бы ударить… — Господин командующий, в ящиках оказались презервативы!
Это была первая фраза, которую подполковник выговорил громко. Он словно оглушил всех, никто не издавал ни единого звука. Рюмки с коньяком были похожи на поминальные.
Медленным движением смертельно усталого человека подполковник сунул руку в карман шинели, выволок горсть бумажных пакетиков. Протянул. Словно ждал, что у него их примут…
Разжал, распрямил пальцы. С мягким шелестом пакетики рассыпались…
Подполковник вдруг засмеялся, негромко, хриповато, прерывисто:
— Такая вот забота…
И опять никто не проронил ни слова.
— Господин командующий… Вся надежда только на вас. Отдайте приказ, ведите армию. Еще есть силы.
Было слышно, как потрескивает свеча.
— Я — солдат, — тихо сказал Паулюс. — Перед Германией и фюрером мы все — солдаты. Я не могу, не имею права отдать такой приказ.
Подполковник отступал назад. Словно попятился от тишины, от людей, которые не могут ничего.
— Вы тоже предатель! — громко сказал он. — Трус и предатель!
Вынул из кармана парабеллум, приставил к своему виску.
Выстрел показался оглушительным, как взрыв.
Все поднялись. Но никто не тронулся из-за стола. Паулюс вытянул руки по швам, восковое лицо было неподвижное, безучастное, как будто не слышал страшных слов, не слышал выстрела… Как будто ничего не произошло. Сказал — выдохнул:
— Похоронить с воинскими почестями.
Все поняли: самоубийство командира полка предавать огласке не надо. Шестая армия сражается и погибает героически.
И в окопах, на переднем крае, отмечали рождество… В землянке унтер-офицера Штоля горела настоящая свеча, стояла маленькая елочка. Ее сделали из бумаги. И снежинки-блестки прилепили. Кто-то старался, трудился над этой елочкой словно для того, чтобы напомнить, показать, как далеко от Германии, от родных и близких, что праздника никакого нет, а есть лишь свеча, одна сигарета и кусок вареной конины. Есть промороженная землянка, ночь и русские снега.
Зачем пришли?
