— Тут, — повторил Жердин. — Ясно? По всему фронту окопы — чтобы полного профиля. Закончить до полуночи. Приказываю проверить лично. С наступлением темноты накормить бойцов горячим, выдать весь сухой запас, — генерал Жердин кашлянул, замолчал. Смотрел на командиров, словно оценивал: устоят ли?..
В глазах каждого была суровая готовность.
Жердин решил: устоят.
— Встречного удара танковых дивизий не выдержим, — сказал полковник Добрынин. — Нечем остановить.
Жердин повернулся круто:
— Предстоят бои в окружении. Наша задача — задержать противника дольше. Трое суток — безусловно, при всех обстоятельствах. После этого — отойти за Дон, сесть в оборону.
И опять замолчал. Командиры дивизий тоже молчали.
Наверху, за дубовым накатом, все переворачивалось. Когда немецкие снаряды падали близко, земля точно приподнималась, а дубовые бревна скрипели, как будто напоминали, что как ни крепки они, однако не железные.
Да и железо — что?..
— Некому будет, — сказал кто-то.
— Что «некому»? — как будто ждал этих слов, поспешно спросил Жердин.
— Обороняться будет некому, товарищ командующий, — уточнил Добрынин.
Жердин взглянул на часы:
— Должен внести ясность: оставляют нас не для того, чтобы пожертвовать… Мы должны выстоять, выиграть время и, по возможности, организованно отойти. В этом трудность задачи.
Кто-то сказал:
— Понятно.
Жердин сбочил голову, словно только что услышал пушечные перекаты, словно решил присмотреться, крепки ли дубовые накаты… Потом, глядя в темный угол блиндажа, сказал тихо:
— Трудно будет, — подумал, прибавил: — Труднее, чем в мае.
Попытался расстегнуть ворот гимнастерки… Дернул, оторвал пуговицу. И полковник Добрынин, так хорошо знавший Жердина, понял, какого труда стоит командующему говорить страшные слова обычным голосом, сохранять внешнее спокойствие. Только вот эта пуговица…
Жердин поднялся. Командиры дивизий тоже поднялись.
— Вопросы есть?
Все молчали.
— Добрынин?
— У меня нет вопросов, товарищ командующий.
Жердин стоял, уперев кулаки в край стола. Смотрел вниз, то ли на карту, то ли на свои руки… Потом захватил ладонью подбородок и так стоял не шевелясь, словно надеясь, поджидая кого-то иль собираясь со своими мыслями. Сказал глухо:
— Ваши соображения…
Пушки били туго и жестко, снаряды ложились близко. Блиндаж, казалось, заносило, все заносило в одну сторону, словно попасть, разбить его решили именно с того конца, где стоял генерал Жердин.
— Надо подумать, — отозвался кто-то.
Положения более трудного, кажется, не могло быть, высказывать какие-то соображения никто не решался. Только начальник артиллерии смотрел прямо на командующего. Смотрел решительно, с вызовом.
У него сложился план…
Сейчас высказать иль наедине?
На рассвете седьмого августа, обнимая плацдарм с трех сторон, заговорили германские батареи. Командир четырнадцатого танкового корпуса генерал фон Виттерсгейм направлял танковый удар с командного пункта армии: удобнее было координировать действие танков и пехотных дивизий.
Звуки сражения доносились далекими раскатами, они удивительно походили на грозовые, потом сгустились, слились воедино, словно там, на краю земли, началось светопреставление.
Фон Виттерсгейм сказал:
— Если говорить откровенно, меня занимает другое…
Паулюс посмотрел на него вопросительно.
Они были знакомы много лет, мнение о Виттерсгейме как о человеке в военном отношении весьма одаренном и решительном сложилось давно. Но сегодня в нем проглядывало что-то непонятное, странное.
— Главная цель летней кампании, как известно, — овладение Кавказом, его нефтяными районами, — заговорил фон Виттерсгейм сухо и бесстрастно. — Совершенно очевидно, что снимать с главного направления четвертую танковую армию и две пехотные дивизии стратегически неверно. Но их сняли. Их повернули на Сталинградское направление. Потому что без этого мы не возьмем Сталинград. Вывод: у нас нет свободных резервов. Если расчеты на неспособность русских к сопротивлению, что с таким красноречием изложено в последней директиве, не оправдаются, мы окажемся в тяжелейшем положении.
Виттерсгейм вслух говорил то, о чем думал и чего боялся Паулюс.
Возразить было нечего.
Конечно, всегда можно отделаться демагогическим заверением или утверждением… Но боже, сколько демагогии в директивах и приказах, в газетах и по радио!..
Да, но ведь не русские на Одере, а германские дивизии на Дону и на пути к Кавказу!..
Фон Виттерсгейм сказал:
— Больше всего я хотел бы знать, какими резервами располагают русские. Я начинаю сомневаться… Боюсь высочайших заверений.
Паулюс медленно, раздумчиво пригладил волосы: хорошо, если б армией командовал фельдмаршал фон Рейхенау. Тот мог возразить даже Гитлеру. Тот мог воспротивиться, настоять на своем…
Но разве русские станут от этого слабее?
В полдень доложили, что танковые корпуса соединились, что русских взяли в кольцо.
Генерал фон Виттерсгейм сказал:
— В этом были уверены все. Даже русские. Теперь начнется главное.
