Я ударил Смирного пятками, развернул и помчался между дерущихся всадников. Вслед мне зазвучали выстрелы и рядом пролетела пуля. Я рванулся в сторону и вскоре обнаружил, что очутился опять у рухнувшего ханского шатра. Здесь шла страшная сеча, казахи рубили друг друга саблями.
Я оглянулся и понял, что снова ускользнул от моих назойливых столичных преследователей. Смирный ударил грудью другого коня, перерезавшего мне путь. Его всадник дико кричал, зажав окровавленное лицо руками. Он совсем не видел дороги.
Факелы и огни вокруг почти погасли, вокруг стало темно, как в погребе. Я заметил сбоку смутный знакомый силуэт хана Уали, он стоял пеший на земле и отступал под натиском двух конников. Сбоку налетели его телохранители и отбили хана.
Я рванулся к степному повелителю, намереваясь увезти куда подальше, но кто-то толкнул меня в бок и чуть не уронил со Смирного. Отовсюду к смутно виднеющемуся хану подлетели все новые враги, один ударил меня самого саблей по плечу. Я почувствовал боль и еле увернулся. Вдобавок раскрылась моя старая недолеченная рана, полученная от пули Буринова.
Я уж подумал было грешным делом, что вскоре мне снесут тут голову, когда неподалеку ударил залп из ружей и послышалось громовое «Ура!». Никогда в жизни я не слышал звука сладостней для моих ушей. Слава богу, на выручку союзникам пришли суворовские чудо-богатыри.
Не оплошал-таки Александр Васильевич, помог союзнику. Как я уже говорил, крик «Ура» показался мне дивным райским пением, а потом я уже ничего не слышал, потому что получил удар саблей плашмя по голове. Перед глазами посыпались искры, я завалился в седле назад и чуть не потерял сознание. Это меня и спасло, поскольку тот, кто напал на меня спереди, теперь промахнулся и второй удар меня уже не достал.
Моего противника оттерли другие всадники, начавшие быстро отступать. Я к тому времени оказался вообще небоеспособен, но враги в темноте не обратили на меня внимания.
Вокруг среди сломанных, горящих юрт и перевернутых повозок лежали люди, некоторые громко стонали. Пахло гарью. Смирный сам понес меня через весь стан кочевников и вскоре я вышел к полку гренадеров. Они шли в темноте колонной, приготовив штыки.
— Кто идет? — спросил кто-то сбоку, невидимый в полумраке, наверное, офицер.
— Свои, — хрипло ответил я.
— Это лекарь Александра Васильевича, — сказал другой. — Отведите его в лагерь, вишь, шатается в седле.
Один из солдат взял моего коня под уздцы и повел вниз по еле заметному спуску с холма в лагерь Южной армии. По дороге я встретил другие полки с оружием наизготовку, шедшие навстречу.
Придя в лагерь, я обработал раны. Удар в плечо оказался несильным, простая царапина. Я страшно хотел пить и выпил кувшин воды, потом лег спать, не раздеваясь.
Утром мы свернули лагерь и снова выступили в поход. Суворов торопился, будто пятки жгли раскаленной кочергой.
Казахи остались зализывать раны в разгромленной стоянке. Впрочем, к обеду они успели похоронить павших, нагнали нас и поехали по степи неподалеку. Из полуторатысячного войска у хана осталось чуть больше тысячи. Раненых везли на повозках, из-под копыт малорослых коней стелилась пыль.
Как я узнал впоследствии, Уали хан и в самом деле был на волосок от смерти. Выяснилось, что на нас напал тот самый мятежный султан Ералы вкупе с бием Шолаком, сподвижником бунтовщика Сырыма Датова. Судя по их яростным попыткам достать хана, они намеревались его убить, чтобы трон Средней орды опустел и на него уселся другой кандидат.
Гренадеры подоспели вовремя, если бы не их помощь, хана зарубили бы на месте в капусту. А так он отделался ранами на голове и руках и сейчас передвигался на носилках. Я сочувствующе поглядывал на него, как на собрата по несчастью, поскольку и сам снова переселился в повозку для раненых.
Лошади к тому времени отдохнули порядочно и большая часть армии снова передвигалась на подводах. Несмотря на боль в голове, я заметил, что мы очутились теперь в более жаркой местности, чем раньше. Солнце палило здесь свирепей, чем на севере и трава вокруг пожелтела, хотя на дворе только настало лето. Пыли, само собой, тоже стало больше, потные лица солдат покрылись густым слоем грязи. Обедали мы снова на марше и на привал остановились только далеко к вечеру, когда злое красное солнце скрылось за низким горизонтом.
Мне стало лучше и я отправился к Суворову, чтобы поведать о неожиданной встрече с моими столичными недоброжелателями. Полководца я застал за ужином в походном стиле, у салфетки, расстеленной на траве и поедающим обжигающе горячую пищу деревянной ложкой прямо из горячего котелка. Рядом сидели два адъютанта, один, подполковник Стрельцов, разбитной краснощекий малый, тоже уплетал похлебку из миски. Кушников сидел чуть поодаль со страдальческим выражением лица.
