Его величество молча стоял на палубе, положив руки на бортик, для чего ему при высоком росте приходилось заметно нагибаться. Громада берега надвигалась, чернее с каждой секундой. Только на гребне горы виднелась колоннада дворца наместника, издали напоминая руины античного храма.
Спустили шлюпку. Матросы налегли на вёсла и минут через десять пришвартовались в совершенно пустом порту.
— Заходи, бери что хочешь, — буркнул Никс, которому не нравилось отсутствие часовых на пристани. Ну хоть бы инвалид какой подбежал!
Уже стояла ночь. Их никто не окликнул. Вдвоём император и Бенкендорф шли по тёмным, абсолютно пустым улицам. Ни извозчика. Ни полицейского. Город спал.
Горели фонари правой стороны. И те через один. Впрочем, света хватало. Но безлюдная мостовая самого торгового города империи производила впечатление чего-то нереального. Государь спешил, вскидывая плечи и стараясь шагать как можно шире. Александр Христофорович держал руку на эфесе сабли. Он давно уже понял, что охранять Никса не имеет смысла. Нужно просто следовать за ним, не отставая, и если придётся ввязаться в драку, то не сплоховать.
Наверное, воры были, но, приглядевшись из подворотни к двум воинственным фигурам, почли за благо не вылезать. В России не принято публиковать уголовную хронику, но от Воронцова Шурка знал, что Одесса — город лихой. За время осады Варны случилось два убийства и несколько ограблений.
Пешком государь дошёл до дворца, где жила императрица со старшей дочерью Мари и небольшой свитой. Никс был угрюм, всю дорогу молчал, а когда разжимал губы, цедил, что его выжили с осады, что он никому не нужен и всем в тягость.
— Твой Воронцов сам всё знает.
Александр Христофорович только кусал губу: уехали дня на два. Беда! Пожар! Всё рухнет без царского пригляда!
— Ваше величество, — наконец осмелился он. — Ну что там случится?
Спрашивать об этом не стоило.
— А «Рафаил»? — взвился Никс, будто генерал лично сдал бриг туркам. — Да надо мной вся Европа будет смеяться! Уже смеётся!
Молодой ещё. Ну, сдали. Ну, туркам. Горько, но перетерпим.
— В Англии уже во всех газетах пишут, — пожаловался государь, — что русские моряки спустили флаг перед турками.
В Англии и не то пишут. Бенкендорф вспомнил, как Воронцов по секрету показал ему британскую карикатуру. Там особенно зло нападали на Россию. И особенно яростно защищали Порту. Пока государя рисовали верхом на двуглавом орле, орущем обоими клювами: «War! War!» — ещё ничего. Но тут появился бильярдный стол, вокруг которого сгрудились все монархи Европы. С одной стороны молодой русский царь с киём забивал шары в лузы. С другой… никого не было. Сбоку в ужасе прыгал султан в шароварах и феске и рвал на себе волосы. А напротив с флегматичной улыбкой сидел премьер-министр герцог Веллингтон и опирался на кий.
Любому, кто смотрел картинку, становилось ясно, что мы играем
— Ты только государю не показывай, — попросил Воронцов.
Но тот и сам всё знал. А случай с «Рафаилом» окончательно растерзал сердце. Бесполезно и говорить, и ободрять. Единственный, кто утешит, — в высшей степени сухопутная и невоинственная Шарлотта. Муж явится хмурый, злой, готовый кобениться по любому поводу, а ему так обрадуются, что хоть святых заноси! Станут ластиться то с одного, то с другого бока, и через полчаса помину не будет ни о «Рафаиле», ни о попранной «морской чести».
А он, Бенкендорф, устал. Ей-богу, устал. И от царских капризов тоже. Спутники простились на ступенях дворца. Никс продолжал не пойми на кого дуться. Вдруг в окне второго этажа мелькнул огонёк, послышались голоса, и в самой глубине дома Мари пронзительно завопила:
— Пап
Бенкендорф отошёл на несколько шагов и обернулся. Его величество, стоя под фонарём, поспешно расстёгивал мундир и по одной вытаскивал спрятанные помятые палки с поникшими бутонами — вёз от Варны, здесь таких нет.
Алексей Самойлович Грейг был добрый, расторопный служака, и в мирные дни его можно было принять за хорошего хозяина большущей усадьбы — корабли в Николаеве строились, город процветал, моряки уплетали макароны с мясом, лес по Днепру поставлялся бесперебойно, паровые машины для кренгования судов на верфях внедрялись, хотя бы из любопытства: как пойдёт? Шло не худо. Император остался в полном восхищении. Адмирал сросся с Николаевом, как подводное чудовище срастается с рифом, на котором сидит.
Однако тот, кто ближе знал холодноватого, лишённого внешней бури чувств Грейга, догадывался, что за честолюбивая, авантюрная натура таится под его белым мундиром. Он мечтал о такой громокипящей славе, которая затмила бы не только имя его отца, знаменитого екатерининского флотоводца, но и самого Ушакова, Нельсона, Джонса и Дрейка, вместе взятых.
Случай представился. И что же? Турки ускользали, не желая вступать в битву.
