За долгие годы, что ему доставалось возиться с её отпрысками в Белой Церкви, малыши привыкли. И считали добрым дядей. Самым добрым из всей родни.
— Их отец не хочет тебя видеть, — Лиза помедлила. — Я не хочу уже много лет. Прости.
Министр финансов Егор Францевич Канкрин не ожидал когда-либо вновь узреть в своём кабинете Карла Васильевича Нессельроде. Ему казалось, что между ними всё сказано. Ни единого слова больше не может быть произнесено.
Ан нет. Карлик Нос вкатился на порог и фертиком продвинулся к столу.
— Давно не встречались? — На сей раз Егор Францевич не встал, не предложил Нессельроде сесть, не послал буфетчика за чаем.
Но гость упорно делал вид, будто не замечает откровенной холодности, даже враждебности со стороны хозяина.
— У вас возникли новые идеи насчёт моей родни? — осведомился Канкрин. — Возможно, я бастард эфиопского короля? И моей супруге следует опасаться чёрного младенца?
Нессельроде знал, что Егор Францевич тщательнейшим образом проверил его обвинение.
— Представьте себе, мои люди тоже ездили в Кассель. И нашли означенное еврейское семейство, — заявил министр. — Возможно, вас это огорчит, но дедушка-раввин решительно отказался признать и моего отца, и меня своими родственниками. Даже был возмущён.
Карл Васильевич знал, что уличён и должен стыдиться. Но, вот беда, не умел.
— Оказывается, мой отец, служа правителем канцелярии маркграфа, дал позволение нескольким еврейским семействам поселиться в Ганау, а чтобы от них отстали, прикрыться нашей фамилией.
— За большие деньги, я полагаю?
— Возможно, — Канкрин не терял присутствия духа. Откуда-то ведь его старик взял средства на обучение сына в Гессенском, потом Магдебургском университетах. Позволил защитить степень доктора права. Егор Францевич потёр длинный нос.
— Взятка сорокалетней давности, в другом государстве — всё, в чём можно заподозрить мою семью. И то недоказанная…
Что-то ведь заставило Франца Людвига бежать из Касселя и превратиться в простого надворного советника. Но сие одни догадки, да-с.
— Я знаю, что вы получили от III отделения кое-какие бумаги, — напрямую заявил Карлик Нос, — касающиеся меня?
Егор Францевич молчал.
— Я не ведаю, что там, — продолжал Нессельроде. Он надеялся, что собеседник невольно даст намёк. Но Канкрин крепился, как «гессенец в руках колонистов». Так, кажется, говорили в Новом Свете?
Как гессенец? Неожиданная догадка обожгла Нессельроде.
— Так ваш батюшка служил маркграфу Вильгельму?
Канкрин дёрнул острым подбородком.
— Своими обвинениями вы заставили меня хорошенько покопаться в семейной хронологии. Расспросить знающих людей. Ведь правитель канцелярии — не соринка. Теперь я понимаю, почему мой отец за всю жизнь слова не проронил о случившемся.
Карлик Нос подобрал губы кошелёчком.
— Так Ротшильды…
— Не имеют при мне никаких шансов, — отрезал Канкрин.
Маркграф Вильгельм питал простительную слабость к нумизматике. Другим нумизматом во всём Франкфурте был Мейер Амшель, торговец старьём. Разбогатевший, проникший во дворец с редкими монетами, подаривший их князю, ставший сначала его поставщиком, а потом банкиром. Именно Амшель придумал, как обогатить «добряка Вилли». Тот забирал подданных в рекруты и продавал Англии как наёмников для войны в колониях. Деньги за каждую голову получала не семья новобранца, а казна.
— Мой отец воспротивился этой практике. Ему пришлось бежать, — сухо сказал Канкрин. — Боюсь, его руки тоже не были чисты. Но то, что не пугает нас один раз и по маленькой, может ужаснуть, когда принимает громадные размеры.
Карлик смерил министра тяжёлым взглядом.
— Теперь вы намерены отомстить?
Егор Францевич поморщился.
— До Ротшильдов я не доберусь, а вам всего-навсего хочу указать на дверь.
— До Ротшильдов мне нет дела, — возразил Нессельроде. — Сорвалась одна договорённость, будет десяток других. Однако с моей стороны опрометчиво не предупредить вас, — он помедлил, — что, выставляя против меня сведения третьего отделения, вы рискуете. Под фундамент домика на Малой Морской подведена министерская мина. И когда она рванёт, господин Бенкендорф не сможет исполнять роль доверенного лица государя.
Флагман «Париж» стоял на якоре в Севастопольском порту, бок о бок с госпитальным 64-пушечным судном. Там делали операции и время от времени выкидывали за борт отрезанные руки и ноги. То ещё зрелище! После взятия Варны корабль отправился на кренгование в доках и вскоре должен был снова выйти в море.
— Русский Портсмут, — Александер на верхней палубе любовался панорамой ночного города. — Здесь снаряжается и зимует флот. — Джеймс обернулся к камердинеру, державшему в руках тёплый плащ. — Бывали?
Жорж покачал головой.
— Отчим не поставлял сюда саженцы. А жа-аль.
Действительно, отлогие берега казались пустынными. Пещерный Инкерман только прибавлял им диковатой красоты. Ветер шевелил ковыль на склонах, пробегая волнами по его серебряным метёлкам. С другой стороны белые домики спускались к порту, плотно облепляя берег.
