— Решительно ничего. Вы думаете о собственной матери. Забывая, что вы с ней совершенно не видитесь. На таких условиях любой сын может сосуществовать с какой угодно матерью. Но факт остается фактом: никто не понимает юношу так мало, как его мать. Оглянитесь вокруг и вы поймете, что это правда! Почитай отца и мать твоих. Пожалуй. Но прежде чем ожидать возникновения сколько—нибудь разумных отношений между сыновьями и матерями, следует привить последним хотя бы начатки цивилизованности. Дочери дело иное. Они циничнее, не такие идеалистки, они способны ладить с матерями, потому что способны над ними смеяться. Я говорю об общем положении дел. Разумеется, существуют блистательные исключения. В настоящее время мать приносит дитя в мир, но, похоже, этим деянием ее возможности и исчерпываются. Ни одна из них не в состоянии удовлетворить даже элементарные животные потребности своего ребенка. Просто поразительно, какое количество детей ухитряется выжить вопреки усилиям их матерей. Спросите любого врача.
— Если это так, значит, что—то неправильно в нашем общественном устройстве. Будьте уверены, самка канарейки настолько же толково исполняет свои обязанности, насколько самец — свои. Но если судить по опыту, приобретенному мной среди лондонской бедноты, то отец зачастую просто паразитирует на жене и детях...
— Возможно, мы оба правы. Но я все же хотел бы, чтобы вы немного занялись Денисом. Ладно? Возможно, вы не разобрались в его характере. А может, он вас побаивается.
— У вас есть конкретная причина для...
— Мне не нравится как он выглядит. В последние дни в нем появилось нечто трагическое.
Мистер Херд почувствовал некоторую досаду. В конце концов, он приехал на Непенте не для того, чтобы утешать впавших в меланхолию студентов.
— Прискорбно думать, что юноша выделил именно меня в качестве объекта недоверия, — сказал он. — Хотя с другой стороны, я не замечал, чтобы у него и для других находилось много слов — для Консула, например, или для мистера Мулена.
— Для Мулена? Он совершенно прав, не желая связываться с Муленом. Совершенно прав. Это доказывает, что у него есть интуиция. Я выяснил, кто такой Мулен. Мерзкий тип. У него много чего на совести. Живет за счет женщин и шантажа. Его настоящая фамилия Ретлоу.
И словно желая оставить эту тему, мистер Кит раскурил сигару.
— Вы сказали Ретлоу? Странно.
Фамилия показалась епископу знакомой. Где он ее слышал прежде? Он порылся в памяти. Где же это могло быть? Ретлоу... Фамилия не очень распространенная. Видимо, какая—то давняя история. Но где?
В Африке, или может быть раньше?
Его размышления прервал голос старого лодочника, который, выпустив весло, указал на темневший неподалеку утес и произнес на сносном английском (все представители старшего поколения туземцев говорили по—английски, — их дети осваивали русский): — Скала самоубийц, джентльмены. Ах! Много бедного христианина я здесь подобрал. Бросился вниз. И умер. Иногда на кусочки. Здесь кровь. Здесь мозги. Здесь нога и ботинок. Здесь палец. Ах! Бедный христианин. Это так, джентльмены.
Епископ, поеживаясь, оглядел мрачную базальтовую стену и обернулся к своему спутнику.
— Отсюда действительно кто—нибудь бросается вниз?
— Довольно редко. Не больше трех—четырех человек за сезон, так мне говорили. Местные жители, если и кончают с собой, то как правило без эффектов, которых позволяет ожидать окрестный пейзаж. Стреляются или травятся, проявляя тем самым заботу о ближних. Мало, знаете ли, приятного тащиться в такую даль на веслах и с риском сломать себе шею лезть на скалы, по кускам собирая в мешок из—под картошки человеческие останки.
— Да уж, приятного мало!
— По сравнению с Англией, — завелся Кит, — жизнь здесь представляется более напряженной, пульсирующей, драматичной —своего рода леденящим кровь фарсом, полным дурацких преступлений и невероятных совпадений. Здешняя почва пропитана кровью. Люди то и дело убивают друг друга или самих себя, исходя из мотивов, для англичанина совершенно непостижимых. Хотите, я расскажу вам об одном интереснейшем случае? Я в то время как раз был на острове. Жил тут один молодой человек —приятнейший молодой человек — художник; он был богат, владел виллой, писал. Мы все его любили. И вот понемногу в нем начали проступать угрюмость и замкнутость. Он уверял, что изучает механику. Он мне сам говорил, что как бы ему ни нравилась ландшафтная живопись, но он считает художника — настоящего художника, сказал он — обязанным владеть дополнительными научными знаниями, разбираться в фортификации, в резьбе по дереву, в архитектуре и так далее. Знаете, как Леонардо да Винчи. Так вот, в один прекрасный день обнаружилось, что он заперся у себя в спальне и не выходит. А когда выломали дверь, то увидели, что он соорудил очень красивую гильотину; нож упал; он лежал по одну сторону от нее, а голова по другую. Удивительная история, верно? Я тщательно изучил все обстоятельства. Здоровье у него было отменное, его высоко ценили как живописца. И никаких неприятностей, ни денежных, ни семейных.
— Но что же в таком случае?..
