Смесь пыли и красок, шум базаров, пирамиды из фиолетовых и темно-красных фруктов, которыми были набиты лавочки, — все это возвращалось к нему, как знакомые воспоминания. Говядина все еще кровоточила на бирюзовой керамике, лимоны были такими желтыми, что выглядели подделкой. Вокруг бурлила жизнь. Мужчины в длинной одежде сидели и курили. Женщины не торопились, шаркая обувью. Корзины ломились от черного мыла, пакетов рассула[454], розового лука. На полках торговцев взрывались разными цветами пряности в стеклянных банках: острый перец, корица, кардамон. Таинственные маленькие пузырьки обещали любовь. В отличие от Орана, здесь можно было спрятаться, чтобы тебя поглотили шум, мощь цвета и полутьма этих лавочек.
Время не властно над магрибскими базарами. Мужчины невозмутимо занимались делом, позволяя иностранцу наблюдать за ними. Цирюльник брил голову мальчика, все было открыто взгляду и при этом таинственным. В Оране европейцы чувствовали себя так, будто они во Франции. В Марракеше Ив Сен-Лоран ощущал себя как дома. Он бродил по рынку, одетый в белое, от этого невидимый, счастливый, что мог затеряться в этом лабиринте красок. Он мог бы написать, как когда-то Теофиль Готье[455], определивший «высшее счастье» в романе «Мадемуазель де Мопен»: «А я, молчаливый, неподвижный, восседаю под великолепным балдахином на груде подушек, опершись локтем на ручного льва, положив ноги, как на скамеечку, на голую грудь юной рабыни, и куря массивную нефритовую трубку с опиумом». Здесь он мог до бесконечности продлевать минуты прерванного в Оране желания, прерванного когда-то страхом. Он ходил как молодой принц среди всех этих людей с мягкой и матовой кожей…
В 1967 году Ив Сен-Лоран и Пьер Берже купили дом у Мориса Доана, шурина Барбары Хаттон[456]. «Мы приехали в Ливию и были изгнаны оттуда голодом. Мы проехали через Тунис, добрались до Марокко, где безумно влюбились в Марракеш, — рассказывал Пьер Берже с привычной для гомосексуалиста манерой пылать страстью к определенным местам, придавая им женские черты. — Мы купили дом за три дня». Расположенный в самом сердце Марракеша, в нескольких минутах ходьбы от Джемаа-эль-Фна, он носил личное имя — Дар-эль-Ханч, что означало «Дом змеи». Ив даже нарисовал на стене красно-синюю кобру, свернувшуюся в клубок. Комнаты были похожи на маленькие коробочки, сообщавшиеся друг с другом миниатюрными лестницами. Спускаешься на три ступеньки, а поднимаешься на четыре. Как говорил Мустафа-лахбали, бывший на службе у Пьера Берже и Ива Сен-Лорана с 1967 года: «Дом маленький, но такое ощущение, что он никогда не заканчивается!» Свет просачивался сквозь резные окна в «мавританском» стиле из кедрового дерева. Простота придавала этому дому свой шарм: книжные полки — деревянные ниши; ковры, коврики; камин — простой блок фигурно вылепленного гипса. Комфорт был приблизительным: в гостиной — большой диван, белые медные подсвечники и много марокканских предметов, найденных на местных базарах; на кухне тарелки для тушеного мяса-тажин стояли на бамбуковых этажерках, а кастрюли висели на обычных крючках. «Дом был маленьким, но всегда набитым до отказа», — вспоминала Бетти Катру. Приезжали друзья, в основном на Пасху: Клара Сент и Тадде Клоссовски, Элен Роша и Ким д’Эстенвиль, Шарлотта Айо, Фернандо Санчес и Лулу де ла Фалез. Бетти рассказывала о смешных моментах: «Мы были там в наш медовый месяц. Кровать с балдахином рухнула!»
Две террасы давали дому достаточно воздуха, одновременно защищая его и открывая для гостей. Одна терраса выходила на большую грунтовую глинистую дорогу, оживавшую в сумерках. Вечерние шумы отражались в дорожной пыли. Воздух был теплый. Мимозы нежно покачивали своими желтыми гроздьями. Мальвы колыхались, как кисея. Солнце вспыхивало большим апельсином. Здесь Ив много рисовал. «Раньше, — признавался он, — я использовал только темные оттенки. В Марокко появились цвета земли и песка, женщины в бирюзовых, лиловых кафтанах… и небо».
Внутри дома атмосфера стояла спокойная, окутанная тенью и свежестью. Горшки плюща, немного мандариновых деревьев и цветы жасмина обрамляли каменную чашу, где журчал фонтан. Именно здесь Ив, самый чувственный кутюрье, решил сфотографироваться для журнала
