Отец же Михайлы – Василий Федорович – ратными доблестями не отличался, однако в большом почете был. Много лет правил Псковом, затем возглавил Владимирский Судный приказ. Но при Борисе угодил в опалу. В опале и умер, оставив жене семилетнего сына, единственного наследника.
Мать, Евдокия Никитична, была до книг великая охотница. И Михайлу упремудрила. От книг за уши не оторвешь. Начитавшись о походах знатного полководца Александра Македонского, выезжал с послужильцами за Москву и неделями потешался боевыми игрищами.
Князь Василий часто говаривал:
– Быть тебе воеводой, Михайла. Шуйские завсегда славу державы множили. Взять деда твоего Федора. В четырнадцати походах ратоборствовал. А дядя твой, Иван Петрович? Не он ли Псков от чужеземцев оборонил, не он ли святую Русь спас? Велики Шуйские!
О знатных сородичах своих князь Василий никогда не забывал, напоминал о них и в Думе, и при домашних боярских застольях. Шуйские! Это не какие-нибудь Годуновы. Те ратной славы себе не снискали.
Заметив в дверях дядю, Михайла опустил саблю.
– Я тебе не единожды говаривал, Михайла. В покоях не место сечи, шел бы во двор.
– Прости, дядюшка. На дворе темно, не утерпел. Киот же я завесил, – винился отрок.
– Все едино грех, – ворчал Василий Иванович. Однако серчал больше для виду. Нравен был ему Михайла.
Поднялись ни свет ни заря. Еще повечеру стрелец Аникей упредил:
– Вставайте с петухами, иначе к житнице не пробиться.
– А куды идти? – напялив драную шапчонку, вопросил Шмоток.
– Мудрено, братцы. У царя на Москве триста житниц… Ступайте в кремлевскую, что у Сибловой башни. Ведаешь, Афоня?
– Ведаю, паря. В государевом Кремле не раз бывал.
– Вот к башне и веди. Я там к подаче буду.
Еще в сумерках вышли из Зарядья к Мытному двору. Поднялись к храму Василия Блаженного. Афоня ахнул:
– Мать честная! Пожар9людом кишит. Ужель все к житницам?
Прошли мимо Лобного и свернули к Фроловским воротам. На мосту через ров – давка, столпотворение.
– Держись за меня, – обеспокоенно молвила сыну Василиса.
Никита, еще сонный, не проспавшийся, прижался к матери.
Гвалт, крики, брань; кого-то из нищебродов двинули по лицу, взвились костыли. Затрещали перильца; двое из нищебродов полетели в ров. Испуганный крик:
– Помогите-е-е!
– Убогие… Потонут, – пожалел Карпушка.
– Веревку бы, – вторил ему Афоня.
Но тут так надавили, что богородских поселян швырнуло к Фроловским воротам.
– Шапку, шапку, черти! – схватился за голову Афоня.
– Иди знай! Добро сам цел, – сердито бросил Семейка.
– Да ить, почитай, новехонька, – сокрушался бобыль.
Миновав ворота, очутились подле храма Георгия; обок – белая стена Вознесенского монастыря. Из обители приглушенно доносилось заунывное пение чернецов.
Народ, выйдя из Фроловских ворот, растекался по
Кремлю в разные стороны: царь повелел открыть сразу несколько житниц.
Селяне, вслед за толпой, пошагали было к Соборной площади, но та была оцеплена конными стрельцами.
– Вспять! Вспять ступайте! – приподнимаясь в седле, хрипло орал сотник.
Толпа ощерилась, замахала костылями и орясинами.
– Пропущай, служилый! Не рушь царев указ!
Сотник еще гулче:
– Вспять! Аль не зрите? Дворец обок, ныне тут ходу нет. Ступайте мимо приказов!
Толпа подалась к Посольской избе. Вдоль крепкого дубового тына – стрельцы с бердышами. Кисло роняют:
– Прут и прут, сиволапые. Эк, набежало!
– Глянь – пал. И куды экий немощный.
– Волоки его к тыну.
– Помер, сатана. Возись с ним…
Вышли на Кремлевский холм. Царева житница под самой горой. У Карпушки ноги подкосились.
– Осподи!
Хлебный двор осадили тысячи людей. Гул, стоны, отчаянные крики.
Василиса перепугалась, не за себя – за Никитку. В таком месиве и вовсе задавят.
– Не пойдем, пожалуй, Никитушка.
– А как же хлебушек? Худо без хлеба, матушка, идти надо, – смело сказал Никитка и потянул мать за рукав.
– Нет, нет, сынок, не пущу!
Глянула на Семейку, но тот не знал, что и молвить. Много верст оттопали, ужель на попятную? Но без жита Василисе с Никитой долго не протянуть.
– Уж как бог тебе подскажет, Василиса…
Мужики начала спускаться с холма. Василиса же, глотая слезы, осталась. Приметила чей-то жилой сруб неподалеку и повела к нему Никитку.
– Ничего, сынок, ничего родимый. Проживем как-нибудь.
Хлебного веса целовальник с земскими ярыжками грозой сновал по Житному двору. Афанасия Пальчикова знали все московские хлебники, знали и боялись пуще сатаны. Лют Афанасий! Дня не пройдет, чтоб не нагрянул в пекарню. Корыстолюбцев вынюхивал да выискивал. Намедни пекаря Селивана Пупка отволок в Съезжую, батогами потчевал. Нагрянул в Хлебную избу к самому печеву. Селиван окстился: опять-таки занесло, черта рыжего!
– Рад тебя видеть в добром здравии, Афанасий Яки-мыч… Жарынь тут у нас, не угодно ли кваску?
