И о другом надумал воевода: перенести стан свой в село Коломенское. Пусть на высоком правом берегу Москвы-реки и встанут Большой и Передовой полки. Об этом Иван Исаевич еще подумывал, когда велел опоясать Коломенское крепостицей.
А крепостица получилась на славу.
– Ну что, Мирон, и ныне сомненье имеешь? – спросил Болотников, когда закончили поливать телеги и саии, набитые соломой.
– Кажись, изрядно получилось. Добро бы тяжелым ядром колупнуть. А вдруг не выдюжит?
– Все еще не веришь, дьявол! – Болотников повернулся к стремянным. – А ну скачите за Терентием Рязанцем. Пусть притащит самую могучую пушку.
По ледяному валу выпалили четырехпудовым чугунным ядром из тяжеленного осадного «медведя». Ядро будто от железной стены отскочило. Выпалили в другой раз, в третий, но крепость выстояла.
Мирон Нагиба снял перед Болотниковым шапку.
– Теперь верю, Иван Исаевич. Никакой вражине не пробить сию крепость. Ну и башка у тебя, воевода!
Иван Исаевич ходил по дворцу и не переставал изумляться:
– Знатные мастера ставили. Надо ж таким умельцам родиться.
Коломенский дворец и в самом деле был диковинный.
Легкий, воздушный, сказочный. Нарядные терема в затейливой резьбе, шлемовидные и шатровые башни и крыши. Ярко горят на солнце высеребренные и позолоченные купола, радуют глаз нарядные гульбища, парапеты и крыльца. А сколь благолепных сеней, переходов и присенков! Сколь резных петухов и причудливых зверей на искусно изукрашенных верхах!
– Вот перед кем надо шапку ломать, Нагиба, – восхищенно молвил Иван Исаевич. – Велик же русский труд-ник. Вот кто на Руси царь!
На другой день, часа за два до полудня, к Ивану Исаевичу вбежал стремянный Секира.
– Едут послы, воевода!
Послов встречали с почетом. За полверсты от Коломенского, по обе стороны дороги, выстроились отборные конные сотни. Вершники – в кольчугах, юшманах и бах-терцах, в медных шеломах и железных шапках. Грозные, бравые, молодцеватые.
«Доброе у Болотникова войско, – поглядывая на ратников, думал посадчанин Ошаня Тороп, ехавший в челе посланников. – И великое. Ишь какой огромный стан! Поди, и впрямь тыщ сто будет. Экая силища на Москву навалилась… И село укрепили знатно. Век такой диковинной крепости не видывал».
Неподалеку от дворца посланники сошли с коней. Иван Исаевич принял москвитян в Брусяной избе. Был в богатом цветном кафтане с жемчужным стоячим козырем, в алых сафьяновых сапогах с серебряными подковами; сверкали самоцветами позолоченные ножны и рукоять меча. По правую и левую руку от Болотникова – воеводы и казачьи атаманы в нарядных зипунах и кафтанах.
Посланники сняли шапки, перекрестились на киот.
– Здрав будь, Большой воевода. Москва челом тебе бьет! – громко молвил Ошаня Тороп и низко поклонился.
– И вам отменного здоровья, люди добрые, – приветливо отозвался Иван Исаевич. Глаза его зорки, цепки и живы, а на душе отрадно. «Москва челом бьет!» Вот и дождался ты, Иван Исаевич, заветного часа. Тебе, вожаку мужичьему, стольная Москва челом бьет. Рати народной, повольнице. Москва бьет челом мужику! Знать, совсем худо боярам и Шуйскому, коль люд московский с поклоном к мужику прибыл. Ужель скоро быть ему, Болотникову, в Престольной, ужель скоро устанавливать по всей Руси праведную жизнь! Без бояр, кабалы и господского кнута. Ужель?!
– Пришли к тебе, Большой воевода, от черных слобод, торгового люда и стрельцов.
– От стрельцов? – вскинул бровь Иван Исаевич. – Аль и служилые от царя отшатнулись?
– Отшатнулись, воевода, – кивнул Ошаня. – Да вот самого стрельца спытай. Подь наперед, Аникей.
Из толпы посланников протолкался к Торопу дюжий русобородый детина. Афоня Шмоток – стоял позади воевод, атаманов и сотников – ахнул: да это же Аникей Вешняк! Приемный сын деда Терентия, у коего останавливался когда-то Болотников. Вот и опять свиделись.
Аникей Вешняк перешел к Болотникову после падения Волхова, но долго быть в повольничьем войске ему не довелось. После разговора с Иваном Исаевичем стрельца позвал к себе Матвей Аничкин и сказал:
– Возвращайся в Москву, Аникей. Там ты нам боле пригодишься. От воров-де бежал. На Москве ж мути стрельцов. Авось и не станут за царя биться.
Признал стрельца и Иван Исаевич, но и вида не подал. Аникей же молвил:
– Ошаня Тороп правду сказывает, воевода. Надумали стрельцы царю Дмитрию Иванычу послужить.
– Молодцы, коль так надумали. Молодцы! Давно пора от Шубника отстать, – весело произнес Болотников и вновь перевел глаза на Торопа. – А каково посада слово?
– И посад за царя Дмитрия, воевода. Не желает московский люд под неправедным Шуйским стоять. Не видать с ним житья доброго. Выдадим тебе и бояр, и всех князей Шуйских. Так мы всем миром порешили.
– Добро, добро, послы московские!.. Теперь же прошу со мной потрапезовать. К столу, други!
Но послы ни с места.
– Вишь ли, Большой воевода, – крякнул Ошаня. – Нам бы вначале царю Дмитрию Иванычу поклониться. Не дозволишь ли пресветлые государевы очи увидеть? Допусти к царю Дмитрию челом ударить.
Улыбка сбежала с лица Болотникова. С удивлением глянул на Ошаню.
