– К грозе, – кряхтит с полатей Якимыч.
Болотникову не спится, все еще теплится надежда на
возвращение Семейки. Дорог ему этот мужик. Как-никак – сосельники, сколь годков вместе прожили, сколь страдных весен за сохой походили! Мужик-трудник, мужик-разумник, ныне всей рати слюбен, готов за народ и волю голову сложить.
Всплыло лицо Купрейки Лабазнова. Этот голову на плаху не положит. Ишь чего вывернул:
«Ни за Шуйского, ни за Дмитрия воевать не стану. Мое дело на своего хозяина молиться. Он для меня и царь, и боярин, и судья мирской».
«Да так ли? – воскликнул тогда Семейка. – А ежели купец задом к тебе повернется?»
«Не повернется. Человек праведный. Ни харчем, ни сукном, ни деньжонками не обижает».
«А коль убьют? Война».
«Нового хозяина пойду искать. Авось приветит. В рать же вашу ногой не ступлю».
Молвил, как топором отрубил.
У Ивана Исаевича защемило на душе. Вот тебе и крестьянин! Что ему народная рать и кровь людская, обильно пролитая за мужичье счастье. Пригрел купчик, показал алтын – и плевать ему на повстанцев. Вот и бейся за такого, отдавай тысячи жизней. А ежели таких много на Руси?
Смутно, черно стало на душе.
В полночь, с ударом колокола, Якимыч сполз с полатей, тронул Болотникова за плечо:
– Пора, родимый.
Иван Исаевич тотчас поднялся: он так и не уснул. Облачился в кафтан, опоясался кушаком, пристегнул саблю.
– Может, и я с тобой? – спросил Юшка, хотя уже давно все было решено.
– Нет. Жди Семейку.
Вышли во двор. Ночь черна, непроглядна. Ветер поулегся, но зато принялся бусить дождь. За невидимой Окой полыхнула молния, донеслись отдаленные раскаты грома. У Юшки сжалось сердце.
– Не ходил бы, Иван Исаевич. Опасно! Уж лучше я.
– Нет, друже, – твердо молвил Болотников. – Чему быть, того не миновать, – запихнул пистоль за пазуху (не отсырел бы порох), повернулся к старику. – Айда, дедко.
Болотников и звонарь пропали во тьме. Якимыч вел огородами, овражками и глухими переулками. Улицами же не проберешься: загорожены решетками и колодами, подле которых неусыпно бдят караульные с рогатинами. С тесовых крыш боярских и дворянских теремов доносились приглушенные, протяжные выкрики дозорных глядачей:
– Поглядыва-а-ай!
– Пасись лихого-о-о!
В одном из переулков Болотников оступился и ткнулся о забор. Забор оказался ветхим, накренился, затрещал. Громко, зло залаяла собака, за ней другая, третья. Встрепенулись караульные, решеточные сторожа, объезжие люди. Отовсюду вполошно донеслось: ай, что? Пасись лихого!..
В конце переулка послышались людские голоса и дробный цокот конских копыт. Огни факелов вырвали из тьмы бердыши и красные кафтаны.
– Стрельцы, – шепнул Болотников.
Спрятались за избу, замерли. Стрельцы проехали мимо. И все же с дозорными не разминулись: перед Никольской улйцей, сворачивая к Успенскому собору, неожиданно наткнулись на трех пеших стрельцов с фонарями.
– А ну стой! Кто такие?
– Люди божьи, – смиренно поклонился Якимыч. – Идем на звонницу.
– На звонницу?.. Без фонаря, с саблей?.. Врешь, ананья!
Один из стрельцов направил на Болотникова пистоль.
– Идем в Разбойный.
– А может, полюбовно разойдемся, стрельче?
– Я те не девка. Двигай!
Пошли. Через несколько шагов Болотников резко обернулся, бухнул из пистоля. Стрелец осел наземь. Другой вскрикнул, отпрянул, рванул саблю из ножен, но опоздал: в багровом свете фонаря молнией полыхнула сабля; лохматая голова покатилась по бревенчатой мостовой. Третий стрелец, молодой и безусый (знать только поверстался), с испуганным воплем кинулся прочь.
– Ловок же ты, детинушка, – ахнул звонарь.
– Поспешим, дедко. Чуешь, как город взбулгачили?
– Теперь уж недолго. Лезь в пролом… Дале овражком.
Вскоре подошли к дощатому тыну, за которым высились хоромы в два жилья. Якимыч постучал в калитку; из оконца тотчас послышалось:
– Кого бог несет?
– Впущай, Ермила. С гостеньком я, – молвил Якимыч.
Калитка открылась.
В просторных покоях купца Григория Тишкова было многолюдно. На лавках сидели и шумно спорили калужские торговые люди. При виде Болотникова купцы притихли. Иван Исаевич снял шапку, перекрестился, молвил с поклоном:
– Здоровья вам, гости торговые.
Григорий Тишков ступил встречу, ответно поклонился.
– Будь и ты здрав, – повернулся к купцам. – То посланец Большого воеводы царя Дмитрия.
Торговые люди встали, поклонились.
– Честь и место!
Григорий Михайлович усадил Ивана Исаевича в красный угол. Оба (вместе с купцом Богданом Шеплиным) заранее договорились: представить Болотникова посланцем Большого воеводы, представить без имени.
Среди купцов Иван Исаевич увидел и стрелецкого пятидесятника.
– Свояк мой, Иван Фомин, – заметив настороженный взгляд Болотникова, пояснил Тишков. – Можешь говорить смело.
Иван Исаевич же заговорил не сразу. Надо было оглядеться, прийти в себя после опасной дороги, обрести уверенность, без чего с купцами толковать, что в бездонную кадку воду лить. Народ хитрющий, видалый. Ишь, как глазами жгут, будто на исповедь поставили. Попробуй слукавь – вмиг раскусят. Тертый люд!
