Как-то крепко занедужил. Никогда не хварывал, а тут свалился, да так, что впору ноги протянуть. А было то на Филиппово заговенье. Малей Томилыч покатил через Москву-реку к Донскому монастырю и угодил в полынью. И лошади, и возница утонули, Малею же удалось выбраться на лед. Помогли мужики из Хаморной слободки. Замерзшего и обледенелого доставили в хоромы.
Хватив для сугреву чару вина, Малей Томилыч повелел истопить баню. Но на сей раз не помог чудодей-веник.
Занемог Малей Томилыч. Метался в жару, бредил, исходил потом. Дворовые шушукались:
– Плох подьячий. Сказывают, из полыньи-то едва вытянули. Нутро застудил.
– Плох… Вот и супруга Феоктиста в зазимье померла. Как бы и Малей тово… Впору благочинного кликать.
Но благочинного Василиса Fie позвала. Верила: выходит, поднимет Малея Томилыча с недужного ложа. Варила снадобья из трав, поила, утешала:
– Ничего, ничего, батюшка, скоро поправишься.
Малей Томилыч слышал и не слышал, слова доносились будто сквозь сон. Раз очнулся, а перед ним Никитка; темные глаза добры и участливы, в руке легкий узорчатый корец44.
– Испей, дядюшка Малей.
Подьячий обвел тяжелыми очами покои, спросил:
– Где ж матушка твоя?
– Притомилась, дядюшка. Соснула… Испей зелье.
Обнял подьячего за плечи, приподнял. Малей Томилыч выпил и вновь откинулся на мягкое изголовье.
– Теперь полегчает. Не седни-завтра в приказ пойдешь, – молвил Никитка матушкиными словами.
Сухие губы подьячего тронула скупая улыбка. А, кажись, добрый отрок. Смежил веки и сожалело вздохнул, в который раз уже посетовав на судьбу. Бог не подарил ему сына. Сколь раз супругу попрекал:
– Не чадородна ты, Феоктиста. Другие-то бабы не поспевают мальцов носить. Постыло без чад.
– Уж я ль не стараюсь, батюшка. Телеса мои не хуже других. Не сам ли в жены приглядел?
– Глазами в чрево не залезешь. Телеса добры, а проку?
– Да сам-то горазд ли? – обиженно поджимала губы Феоктиста.
– Цыц! – вскипал Малей Томилыч. – В нашем роду недосилков не было. Цыц, дура нежеребая!
Феоктиста – в рев. Серчая на мужа, затворялась в горнице. Не выходила день, другой, неделю, покуда Малей сам не пожалует.
– Буде… Буде уж.
Жарко припадал к ладному, горячему телу. Затем оба подолгу молились, прося у святых наследника.
Но ни бог, ни чудотворцы так и не смилостивились…
Малей Томилыч, поглядывая на статного, рослого отрока, думал:
«Кабы мне такого молодца. То-то бы подспорье. Добрый сын всегда в радость».
Пришла Василиса. Глянув на Малея, порадовалась:
– Никак в здравии. Вон и щеки зарумянились… А ты ступай, ступай, Никитушка.
– Не гони… Пущай со мной побудет, – задержав отрока за руку, тихо молвил Малей Томилыч.
С того дня будто что-то пробудилось в душе дьяка, глаза его все чаще и чаще тянулись к Никитке. Говаривал:
– Матушка твоя замаялась со мной. Пущай отдохнет.
«Что это с Малеем? – недоумевала Василиса. – Ужель
Никитушка поглянулся? Дай-то бы бог… А может, покуда хворый? Подымется и вновь Никитушку перестанет замечать».
Нет, не перестал! Уж добрый год миновал после недуга, а дьяк все радушней к Никитушке, будто к родному чаду, привязался. Теперь без Никитки за стол не сядет.
У Василисы отлегло от сердца: покойно стало в дому, урядливо. Да и былая кручинушка так не гнетет. Знать, уж так на роду писано: не встретить ей больше Ивана, не голубить. Смирись с судьбой, Василиса, и живи тем, что бог послал.
И едва ли уж не смирилась, да вдруг будто громом ударило. Шла Великим торгом мимо Калашного ряда и неожиданно услышала из густой толпы:
– Жив Красно Солнышко… Войско собрал. Ведет рать
Большой воевода Болотников.
/
Остановилась, охнула, сердце заколотилось. Господи, ужель почудилось?
Окстилась на храм Василия Блаженного, застыла, чутко ловя говор толпы.
– …В Путивле осел… Вся Комарицкая волость к Болотникову пристала.
Не почудилось!
О Болотникове рекут!
Бледнед, прислонилась к рундуку. Сердце вот-вот выскочит из груди.
Жив!.. Объявился!.. Воеводой в Путивле… Жив!
И все поплыло перед затуманенными очами: и многоликий торг, и благолепный храм Покрова, и белые стены Кремля.
Жив!
Василису кинуло в жар; не замечая слез, радостно думала:
«Господи, творец всемогущий! Уберег Иванушку, уберег сокола ненаглядного. Счастье-то какое, господи!»
– Ты че, женка? Аль обидел кто? – ступил к Василисе рыжекудрый детина в багряном зипуне. Глаза веселые, озорные, в руках – ендова и кружка с дымящимся сбитнем.
– Что? – рассеянно глянула на молодца Василиса.
– Че ревешь, грю? – широко осклабился детина. – Купец, что ль, обобрал? Не тужи, пригожая. С такой красой кручиниться грех… Испей-ка сбитню.
Сбитню? – все еще не приходя в себя, переспросила Василиса.
– Сбитню, пригожая. Такого питья по всей Москве не сыскать. Окажи милость, и денег не возьму, – кочетом рассыпался детина, любуясь женкой.
– Спасибо… Спасибо, мил человек. Пойду я.
– Где живешь, пригожая? – увязался за Василисой детина.
Василиса, не оборачиваясь, пошла через густую толпу к Фроловским воротам; обок услышала громкий выкрик:
– Держи, держи крамольника!
По толпе зашныряли стрельцы.
