— Цыть!.. Устимка, дьявол!
Секира запропастился, но тотчас возник незнакомый Аничкину ратник. Широкогубый, лобастый, с оловянной чарой в руке.
— Испей, воевода.
— Дай! — метнулся к ратнику Аничкин. — Сам воеводе поднесу, — остро, прощупывающе впился глазами в повольника. — Кто такой?
— Человек божий, — поклонившись, широко осклабился ратник. — Бориска Лукин.
— Кто сотник твой?
— Ты чего, Матвей? — тяжело ворочая языком, ворчливо произнес Болотников. — Чего прицепился?.. Дождусь я чарки?
К Ивану Исаевичу подошел Нечайка Бобыль с полным кубком вина. Колобродный, рот до ушей.
— Знатно гуляем, батько! Плесни в душу грешную.
Болотников принял кубок, осушил, покачиваясь, пошел к застолице. Матвей же, слив чарку в баклажку, повернулся к ратнику. Но того и след простыл. Аничкин окликнул повольника из охраны Большого воеводы.
— В обозе собак видел. Доставьте одну.
Доставили. Аничкин кинул кусок мяса. Собака съела.
— Поглядите за ней.
Пошел к воеводе. Тот сидел в обнимку с Мироном Нагибой и тихо напевал казачью песню, напевал покойно, бездумно, закрыв глаза.
К Аничнику ступил один из телохранителей; косясь на Болотникова, молвил:
— Беда, Матвей Романыч… Пленные баре сбежали.
— Сбежали? — встрепенулся Аничкин и прикусил язык. Но Болотников услышал, открыл глаза.
— Давно ль?
— Коло часу, воевода.
Болотников насупленно глянул на Аничкина, а тот, не дожидаясь воеводской нахлобучки, живо приказал:
— Догнать! Пешие далече не уйдут. В погоню сотню конников. Быстро!
Иван Исаевич поднялся, боднул начальника Тайного приказа — вот уже три месяца был такой приказ в войске — недобрым взглядом.
— Худо царевых псов бдишь, Матвей. Худо!
Болотников огневался: из плена бежали дворяне, кои люто сражались с повстанцами. Сколь ратников полегло от их бешеных сабель! Хотел было дворян уничтожить, да Аничкин отсоветовал:
— Не лучше ли казнить под стенами Москвы? Пусть черный люд убедится, что у нас с врагами разговор короткий. Глядишь, и на Москве с барами расправятся.
Болотников согласился. И вот, поди ж ты, дворяне удрали Из-под самой надежной, казалось бы, охраны, удрали средь бела дня!
— Изменой пахнет, Матвей.
Аничкин и сам о том подумал. Без предательства не обошлось. А тут еще новая напасть: к ногам Матвея бросили собаку.
— Сдохла, Матвей Романыч.
Аничкин побелел.
— Под богом ходишь, воевода, — вытирая испарину со лба, деревянным голосом выдавил он. — В чарке, что ратник подносил, вино было отравлено.
У Болотникова голова хоть и чадная, но хмеля как и не было. Горечь, досада, гнев! Все могло рухнуть в один час: заботы, дерзкие помыслы, надежды. Рухнуть из-за подлой руки.
Лицо ожесточилось.
— Коня!.. Где эти суки, что рубили повольников? Догнать!
Взметнул на коня и бешено помчал к деревеньке, в покинутых избах которой были заперты пленные. За Болотниковым полетел Матвей Аничкин с полусотней всадников.
— К бору, к бору, воевода! Никак туда подались! — прокричал Матвей.
От деревеньки до бора несколько верст. Скакали брошенными, безжизненными полями, жидкими осинниками и березовыми перелесками. Десяток дворян настигли в полуверсте от бора; дворяне заметались, кинулись врассыпную.
— Не уйдешь! — хрипло, остервенело, разгоряченный гонкой, выкрикнул Болотников; настиг, страшно взмахнул мечом. Дворянин ткнулся в траву. Настиг другого — голова покатилась с плеч.
— Не уйде-е-ешь! — осатанело ревел Болотников, с неожиданной для себя жестокостью уничтожая безоружных врагов. Таким лютым, бессмысленно яростным Аничкин своего воеводу еще не видел; будто злой, беспощадный демон вселился в Болотникова.
— Все, что ль?!
Спрыгнул с коня, вытер окровавленный меч о траву. Глаза остановившиеся, безумные.
Тишь! Жуткая, застывшая.
Болотников тяжело грянулся наземь, широко раскинулся; часто, высоко вздымалась грудь. Матвей стоял рядом. Неподалеку разнесся громкий хрипящий стон. В луже крови корчился дворянин с отсеченной рукой. Молодой, русокудрый.
— Матушка родима-а-я!.. Ма-ту-шка!..
У Матвея застрял комок в горле.
— Добей же, дьявол! — донесся из травы глухой надтреснутый голос Болотникова.
У Аничкина опустились руки.
— Не могу… не могу, воевода.
— Добей!
Аничкин, не глядя на дворянина, бухнул из пистоля.
Через день подошли к Пахре.
— Перейдем или здесь встанем? — спросил Юшка Беззубцев.
Солнце бежало к закату. Болотников, оглядев с коня местность, приказал полковым воеводам расположиться вдоль реки.
— Пахру утром перейдем.
Вскоре стали прибывать конные разъезды.
— Все спокойно, воевода.
Михаил Скопин-Шуйский, прознав, что Болотников остановился на Пахре, обрадовался. Слава богу! Он так и прикидывал, что воровское войско встанет у реки. Сам же поджидал Болотникова у села Ясеневки, надежно укрывшись в лесу. А двумя днями раньше Михаил Скопин дотошно оглядел Пахру, намечая возможные удары по войску неприятеля. Воевода нанес на бумагу каждый лесок и перелесок, каждый холм и овраг, каждую излучину реки. В последний день, проведав через лазутчиков о передвижении бунташной рати, Скопин начал расставлять свои полки. Молвил воеводам:
