На Пальчикова навалились повольники, сбили наземь, связали. Болотников же вновь кинулся в самую гущу стрельцов. Служилые натиска не выдержали, рассыпались. В город бурным, неудержимым потоком влилась народная рать.
Сникли на стенах. Царево воинство, бросая оружие, сдалось. Болхов пал.
Убитых ратников хоронили в братской могиле. Войсковой поп Никодим густо и скорбно пел заупокойные молитвы. Иван Исаевич молчаливо застыл у края могилы; стоял без шапки, в черном суконном кафтане.
Хоронили не в поле, а на кладбище кремля. Волховский соборный поп, узнав о намерении Болотникова, недовольно изрек:
— В кремле простолюдинов не погребают. Укажи захоронить на слободском погосте, воевода.
— В кремле!
Поп рогатым посохом застучал.
— Не дозволю! У соборного храма покоятся усопшие из великородцев и пастырей духовных. Так по всем градам заведено. Не дозволю старину рушить!
— Дозволишь! Потеснятся твои высокородцы, — отчужденно молвил Болотников и, не глядя больше на попа, приказал: — Несите погибших.
Батюшка Никодим отпевал павших ратников; струился ладанный дымок из кадильницы. Иван Исаевич повел глазами по соборной звоннице. Колокола молчали. Зло подумалось: «Небось, кабы боярина хоронили, все бы храмы заупокойно гудели». И едва Никодим завершил панихиду, как Болотников приказал:
— Позвать звонарей на колокольни! Пусть с честью и славой отправят погибших!
Вскоре гулко и уныло загудел большой соборный колокол; редкие, тягучие удары его разбудили, остальные звонницы. Скорбный звон поплыл по Волхову. Батюшка Никодим, прослезившись, крестообразно посыпал на убитых землей и пеплом из кадильницы, полил елеем.
— Со святыми упокой. Прими, господи в царствие небесное.
Болотников повернулся к рати.
— Поскорбим, други. Пали славные сыны державы. Пали за землю и волю, за житье доброе. Жертвы горестны и тяжки, но без крови лучшей доли не добудешь. Впереди — новые сечи! Так поклянемся же перед павшими, что никогда не выроним из рук карающего меча. Смерть кабальникам!
— Смерть! — мощно прокатилось по рядам повольников.
Сменив черный кафтан на красный, Болотников поехал к приказной избе, где дожидались воеводского суда стрельцы и дворяне.
Пальчикова признали юзовские мужики, влившиеся в рать Болотникова. Закричали:
— Вот кто сосельников порубил! Попался, зверюга!
Раздались недовольные голоса и со стороны посадских:
— Вестимо, зверюга. Сколь людей в слободах загубил!
Болотников поднялся на рундук. Площадь смолкла, ожидая воеводского слова.
— Сии баре не захотели служить царю Дмитрию. Что для них истинный государь, кой помышляет дать народу землю, волю и суды праведные? Он для них враг! Баре с оружьем в руках встретили народное войско. Они не щадили ни казака, ни мужика, ни холопа. Двести повольников полегли от барской сабли. То кровь немалая! Пусть же захлебнутся в ней кабальники!
Болотников кивнул Аничкину, тот дал знак конникам с обнаженными саблями.
— Пальчикова не трогать.
Аничкин непонимающе глянул на воеводу и поспешил к вершникам, готовым начать казнь.
— Руби! — взмахнул рукой Болотников.
Вершники наехали на дворян, засверкали саблями. Устим Секира посмотрел на воеводу, и ему стало не по себе от жестоких, беспощадных глаз. Страшен же порой бывает, батька. Страшен!
Болотников приказал подвести Пальчикова. Афанасий закричал, забесновался:
— Не миновать и тебе скорой расправы, злодей! Недолго служить тебе Расстриге. Святотатец, вор богомерзкий, антихрист!
В лице Болотникова, казалось, ничего не изменилось, лишь еще больше потемнели неподвижно застывшие глаза.
— А ты никак Христос? А чьими же руками у посадских тяглецов языки вырывал? Чьими руками мужичьи головы сек?
— Не перед тобой, вором, мне ответ держать. Четвертует тебя Василий Шуйский. Не верьте, люди, приспешнику Расстриги. То богохульник и антихрист!
— Ишь, заладил, — хмыкнул Болотников. — А ну распять этого Христа на городской башне. Пусть изведает муки господни. Распять!
Руки и ноги Пальчикова пригвоздили к высокой деревянной стрельнице. Афанасий закорчился от жутких болей. Висеть ему на башне не один час, покуда не истечет кровью.
— Так будет с каждым, кто возведет хулу на царя Дмитрия, кто к черному люду станет опричником! — воскликнул Болотников.
— А что со стрельцами? — спросил Аничкин. — Сказывают, есть среди них и не шибко охочие к Шубнику. Может…
— Сам спытаю!
Иван Исаевич подъехад к стрельцам:
— Ну что, бердыши? Какому царю служить будете?
— Мы тут покумекали, воевода, — выступил из толпы один из стрельцов. — Послужим государю Дмитрию Иванычу. Чай, жалованьем не обидит. Бери в свое войско.
— Все так надумали?
Стрелец замялся, зыркнул черными глазами на сотника.
— Ясно… Выходи, начальные!
Вышли голова, сотник и три пятидесятника.
«Повольников секли… Голова, кажись, обок с Пальчиковым бился. Глаза волчьи».
Спросил глухо:
— На бояр пойдете?
Начальные бычатся, мертвая тишь на площади.
— Рубить!
У приказной избы — посадская голь. Собралась по зову Большого воеводы. Матвей Аничкин и Устим Секира вынесли на красное крыльцо два больших короба. Иван Исаевич поднял крышку, взял сверху одну из грамот.
