— Ой нет, сыне. У меня цела артель. К обедне убрели… Давай-кось еще по единой.
Видно, Лапоток зелену чару уважал, но не пьянел. Сидел прямо, степенно поглаживая бороду. Когда кувшин опорожнили, Лапоток поднялся и пошел в сени.
— Медовухи принесу.
Убрел без посоха, не пошатнувшись. Васюта любовно глянул вслед.
— Здоров, дед!
— Послушай меня, друже. Я схожу в город, а ты побудь здесь. Посиди с Лапотком, — сказал Иванка.
— Вместе пойдем. Ты города не знаешь.
— Ничего, тут не Москва.
— В драку не встревай. Ростовские мужики шебутные, — предупредил Васюта.
Иванка вышел на улицу. Пошагал слободой. Курные избенки прилепились к пыльной, немощеной дороге. За каждой избой — огород с луком, огурцами и чесноком, темные срубы мыленок.
Дорога стала подниматься к холму, на котором возвышалась деревянная крепость с воротами и стрельницами. Дубовые бревна почернели от ветхости, ров осыпался и обмелел; кое-где тын зиял саженными проломами; осела, накренилась башня с воротами.
«Худая крепость, любой ворог осилит. Приведись татарский набег пропал город», — покачал головой Болотников, минуя никем не охраняемые Петровские ворота.
Затем шел Ладанной слободкой. Здесь уже избы на подклетах, с повалушами и белыми светелками; каждый двор огорожен тыном. Народ тут степенный да благочинный: попы, монахи, дьячки, пономари, владычные служки.
Чем ближе к кремлю, тем шумней и многолюдней. Повсюду возы с товарами, оружная челядь, стрельцы, нищие, скоморохи.
Но вот и Вечевая площадь. Иванка остановился и невольно залюбовался высоким белокаменным пятиглавым собором.
«Чуден храм, — подумал он. — Видно, знатные мастера ставили. Воистину люди сказывают: Василий Блаженный да Успение Богородицы Русь украшают».
Торг оглушил зазывными выкриками. Торговали все: кузнецы, бронники, кожевники, гончары, огородники, стрельцы, монахи, крестьяне, приехавшие из сел и деревенек. Тут же сновали объезжие головы[46], приставы и земские ярыжки, цирюльники и походячие торговцы с лотками и коробьями.
Торговые ряды раскинулись на всю Вечевую площадь. Здесь же, возле деревянного храма Всемилостивого Спаса, секли батогами мужика. Дюжий рыжебородый кат в алой, закатанной до локтей рубахе бил мужика по обнаженным икрам.
— За что его? — спросил Иванка.
— Земскому старосте задолжал. Другу неделю на правеже[47] стоит, ответил посадский.
Подскочил земский ярыжка. Поглазел, захихикал:
— Зять тестя лупцует, хе-хе. Глянь, православные!
Ростовцам не в новость, зато набежали зеваки из приезжих.
— Что плетешь? Какой зять?
— Обыкновенный. Не видишь, Селивана потчует. То Фомка — кат. Летось Селиванову дочку замуж взял.
— Да как же это? Негоже тестя бить, — молвил один из мужиков.
— А ему что. Ишь, зубы скалит. Ай да Фомка, ай да зятек!
Селиван корчился грыз зубами веревку на руках.
— Полегче, ирод. Мочи нет, — хрипло выдавил он, охая после каждого удара.
— Ниче, тятя. Бог терпел и нам велел, — посмеивался Фомка.
Иванка пошел торговыми рядами: калачным, пирожным, москательным, сапожным, суконным, холщовым… В рыбном ряду остановился, пригляделся к торговцам. Мужики и парни завалили лотки сушеной, вяленой и копченой рыбой. Тут же в дощатых чанах плавал и живец, только что доставленный с озера: щука, карась, лещ, окунь, язь…
— Налетай, православные! Рыба коптец, с чаркой под огурец!
— Пироги из рыбы! Сам бы съел, да деньжонки любы!
Верткмй, высоченный торговец ухватил длинной рукой Иванку за рубаху.
— Бери всю кадь. За два алтына отдам. Бери, паря!
— Где ловил?
— Как где? — вытаращил глаза торговец. Чать, одно у нас озеро.
— Но и ловы разные, Поди, под Ростовым сеть закидывал?
— Ну.
— А мне из Угожей надо. Там, бают, рыба вкусней.
Угожане торговали с возов, меж которых сновал десятский из Таможенной избы: взимал пошлину — по деньге с кади рыбы. Один из мужиков заупрямился:
— За что берешь-то, милый? Кадь-то пустая.
— А на дне?
— Так всего пяток рыбин. Не ушли, вишь.
— Хитришь, борода. Дорогой продал.
— Вот те крест! Кому ж в дороге рыба нужна? Неправедно берешь.
— Неправедно? — насупился десяткий и грозно насел на мужика. — Царев указ рушить! А ну поворачивай оглобли! Нет места на торгу.
Мужик сплюнул и полез в карман.
Получив пошлину, десятский пошел дальше, а к мужику ступил Болотников.
— Из Угожей приехал?
Мужик косо глянул на парня, но потом спохватился: авось покупатель. Выдавил улыбку.
— Из Угожей, паря. Рыба утреннего лову. Сколь тебе?
Болотников оглянулся — нет ли подле истца или ярыги земского — понизив голос, молвил:
— Поклон вам шлют, угожанам.
— Кой поклон? — нахмурился мужик, подозрительно глянув на Болотникова. — Ты либо бери, либо гуляй.
— Ужель за татя принял? — усмехнулся Иванка.
— Ярыгу кликну!
— Да не шебуршись ты. Я ж с добром… Васюта Шестак велел поклон передать.
Мужик разом притих, оттаял лицом.
— Нешто жив Васька?
— Жив.
— А мы его всем миром ждем. Думали, до патриарха не добрался, сгубили тати в дороге.
— Попом ждете?
— А что? Васька на миру без греха жил. Пущай теперь в батюшках ходит. Худо нам, паря, без попа. А где ж Васька-то?
— На Москве его видел.
— Чего ж он в село не идет?
