Эсты, приходя на засеку, рассказывали, что из Дании в Ревель много наехало воинских людей и купцов. Датский король на словах хоть и не считает город своим, но не хочет его уступить и свейскому королю. Датский король и свейский враждуют меж собой и никак сговориться не могут, а теперь, видимо, свейский король не мешает датчанам плыть в Ревель. Он хитрит, бережет силы, а потом нападет на датчан.
- Теперешняя Ливония - что девица, вокруг которой все танцуют, сказал один бывалый эст, недавно приехавший в деревню к своим землякам из Ревеля.
Параша тоже проснулась. Наскоро оделась. Стали вместе умываться. Воздух чистый, легкий. Параша смотрит на море, Герасим старается заглянуть ей в глаза.
- Ну, что ты уставился на меня? - говорит она, отвертываясь.
- Стало быть, на тебя теперь и смотреть никак нельзя? - смеется он.
- Не насмотрелся!..
Параша идет к Гедеону, гладит его шею, а украдкой косится на Герасима.
- Ну, ну! Иди! Я не буду больше на тебя смотреть! - кричит он.
- Ты думаешь, я и впрямь застыдилась тебя? - храбро пошла она навстречу Герасиму, делая усилия над собой, чтобы не смутиться. - Оседлай коня! Я на море поеду. Купаться хочу.
Герасим послушно выполнил ее строгий приказ.
Параша ловко вскочила на коня и рысью поехала к морю. Несколько раз дорогою оглядывалась на Герасима, погрозила ему пальцем. Он провожал ее влюбленными глазами.
Герасим мечтал, чтобы станица у моря стала прочною русской землей, где бы он всю жизнь провел с Парашею и со своими детьми, которых пока нет, но... они могут быть!..
Невдалеке, освещенный восходом, горделиво высился замок Тольсбург. Красиво развевался на нем стяг с двуглавым орлом - стяг, с которым Герасим мысленно связывал всю свою и Парашину судьбу, свое боевое счастье и думы о долгой мирной жизни в будущем.
В Москве на Печатном дворе все оставалось по-прежнему. Иван Федоров и Мстиславец с товарищами продолжали трудиться над Апостолом.
Охима слегка похудела. Андрейку встретила она бурно. Сначала с восхищением осмотрела его статную в кольчуге и шлеме фигуру, затем крепко его обняла и поцеловала, а потом стала ругать. За что?! Ей думалось, будто он ей изменил... Она пристально глядела ему в лицо и со слезами в голосе говорила:
- У-у, бесстыжие глаза! Ишь как смотрят!.. Пошто они у тебя красные?
- От дыма, от пыли, от ветра...
- От какого дыма?
- Постреляй из пушки, в те поры узнаешь!
Охима подозрительно покачала головой.
- Много баб видел?
- Ни одной!
- Вот ты и насмехаешься надо мной. Прежде того не было... Ты надо мной никогда не смеялся... Неужели ты не видел ни одной бабы?
- Видать видел, да што в том! - как-то неестественно зевнул Андрейка.
- А чего же тебе еще надобно?
Глаза Охимы почернели, округлились, как у хищной птицы, и голос ее стал похож более на шипение разгневанной орлицы.
- Охима!.. Никак слезы?
- О, Пургинэ*, накажи его!
_______________
* Гром.
- Чего ревешь? Чай, я не Алтыш! Нечего меня пытать!
Охима мгновенно перестала плакать.
- Не поминай Алтыша!
- Что так?
- Мне жаль его. Он - мордва, он не такой, как ты.
- Вестимо дело, кабы он был такой, как я, звали бы его Андрейкой, и глаза у него были бы такие же, как у меня, и волосы...
Охима вдруг набросилась на Андрейку, опять стала его целовать.
- Задушишь! - нарочито испуганным голосом закричал Андрейка. - Что ты! Опомнись! Пусти!
- Бестолковая я, не сердись! Нет! Нет! Ты все такой же, как и был... Такой же хороший!
- Ну, вот! А я уже собирался уходить. Изобидела ты меня!
- Ужели ты, Андрейка? Ужели это ты?
- Я самый! - гордо произнес парень, довольный тем, что его любят.
- О, спасибо богу, спасибо!
Охима прижалась к Андрейке. Он слышал ее взволнованное дыхание. Ему почему-то сделалось жаль ее. Почудилось даже, что он и впрямь в чем-то провинился перед ней.
Он крепко поцеловал ее.
- Сам царь приходил ночью к нам, будто стрелец... Думали, ночной обход... но то был не стрелец... Все узнали его... Что было! Все на колени упали... Испугались! Он рассмеялся, велел встать всем... Смотрел на работу Федорова и благодарил его, сказал, чтоб скорее сделали книгу... А меня ущипнул на дворе... Ох, какой он! Глаза, страшные глаза!
- Ты что? Уж не полюбилась ли ему?
Охима, как бы дразня Андрейку, с улыбкой произнесла:
- Не знаю... Федоров сказывал - полюбилась! Что же ты теперь на меня уставился? Не ради меня приходил царь. Из-за моря станки и бумага в Нарву идут... На коленях мы благодарили его.
Андрейка задумался: "Рано радоваться! Бог ведает, что будет! Дадут ли царю владеть морем? Против него и против моря уже в воеводских шатрах втихомолку ропщут. Надежи, мол, нет на такое дело. Справиться ли Ивану Васильевичу со всеми царствами? А уж опохмелиться слезами придется. Пугают людей шептуны. Вот и выходит, постой да подожди! А пушки лить надо, не мешкотно, а с усердием. Нужны хорошие, убоистые пушки! Нужно много таких пушек. И удивления достойно, как о том не думают люди!"
- Ты чего нахмурился? - толкнула Охима парня. - Столь долго не виделись, а ты каким-то бирюком сидишь!
- Эх, ты, Охима!.. Ничего ты не понимаешь! - вздохнул Андрейка. Сердце мое неспокойно... Нерадивы мы!
