Хор многоголосо, во всю мочь, ахнул: "Воспойте, людие...".
Окрестные рощи огласились мощным взлетом басов и звонкими голосами юнцов.
Царь с явным удовольствием в выражении лица, неподвижно стоя, выслушал "встречу".
После этого подозвал к себе Христианина.
- Слыхал я, - молвил он, - в Новгороде зело мудреную грамоту к распеву надумал некий Иван Якимов Шайдуров... Сам бог, знать, открыл ему ту премудрость... Сказывал мне один игумен, будто великое удобство ныне от той выдумки последует к пенью.
Иван Васильевич рассказал Христианину, что вместо крюков у того Шайдурова в нотах "онты", или, еще их зовут, - "пометы". Они должны показывать повышение или понижение голоса. Скорость должна обозначаться крюковой нотой, именуемой "чашкой". А коли гораздо низко петь, надо ставить две буквицы: "гн", а коли мрачно - "м". Шайдуров все сказал, где петь "борзо", где "ровным гласом", где "тихо".
- Честь и хвала тому новгородцу... Надо его вызвать в Москву. Не от иноземцев взял он ту премудрость, а сам умудрился. И слышу я, глядя в его распев, русскую, сельскую нашу песню, христианскую. Слава богу, обошлись мы без немецких мудрецов и в сем деле! Лютерского попа, что навязывал мне своих певунов, изгнал я со двора. Беру я от иноземцев то, что помогает нам растить свое, московское. Чужие, хилые подпорки для нашего великого царства не надежа... Не ими оно держится и крепнет, а своими вековыми дубами... Вот и мореходы нашлись у нас свои, знатные... люди Студеного моря... Песни пели мне холмогорские вечера... во хмелю голосисты... Ныне они поведут мои корабли на запад.
В это время дверь отворилась, и гуськом стали выходить боярыни, нарядно одетые в шелковые красные, голубые и желтые, шитые серебром сарафаны.
- Царица! - громко сказал царь, почтительно вытянувшись для встречи супруги.
Федор Христианин, по мановению руки царя, дал знак хору. Грянула новая "встреча".
А вот и сама царица. Стройная, чернобровая, какая-то вся сияющая, в осыпанном алмазами кокошнике, одетая в малиновое, с блестками платье, она была прекрасна.
Иван Васильевич с нежною улыбкою ответил на глубокий поклон супруги.
И царь и царица сели в заранее приготовленные для них кресла.
- А ну-ка, Федька, заставь молодых отрочат спеть стихирь, что из Троицкого монастыря я привез тебе...
В наступившей тишине звучные молодые голоса ровно, дружно запели:
Боголюбна держава самовластная,
Изваянная славою паче звезд небесных,
Не токмо в русских концах ведома,
Но и сущим в море далече...
Вслушиваясь в слова стихиры, Иван Васильевич окидывал всех присутствующих торжествующим, веселым взглядом; он с видом самодовольства поглаживал обитые бархатом локотники кресла.
Из-под густой бахромы ресниц, сверкали лукавою улыбкой черные, томные глаза царицы, искоса обращенные к царю.
Да, она одна только знает, что сам царь нашел у древнего летописца эти строки и велел их переложить на голос. Он хотел, чтоб эту стихиру пели повсеместно в Московском государстве. Царь вчера сказал ей:
- Бог учит человека добру, диавол - злу, а царь и в том и другом самовластен...
Прослушав до конца стихиру, пропетую одними отроческими голосами, царь велел ее повторить всем хором. При этом он вскочил с кресла и сам стал управлять.
Певчие, вперив в него глаза, со всем усердием старались угодить царю. Пот лился градом с их лиц - и от волнения, и от напряжения.
Когда стихира кончилась, Иван Васильевич, тяжело дыша, снова сел в кресло и тихо, устало сказал:
- Спойте теперь, как "Антон козу веде..."
В толпе певчих началось оживление, на лицах и у ... следовала дружная волна могучих басов. Протяжно пропетые слова вдруг сменились скороговоркой, жалобный мотив - веселым, удалым припевом...
И царь, и царица громко смеялись, слушая эту шутейную песню. Боярыни сдержанно улыбались, ибо в присутствии государя смеяться им не положено.
День клонился к вечеру. Пахло липовым цветом, было тепло и тихо, безветренно. Только иногда с озера доносились голоса лебединой стаи.
Иван Васильевич поблагодарил певчих, принял их поясной поклон и спустился с царицею в сад, в сопровождении толпы боярынь.
На обширном месте, огороженном высокою бревенчатою стеною с железными зубцами по верху, шло приготовление к назначенной на сегодня царской потехе. По дороге к смотренной вышке, плечом к плечу, - до самых ворот дворцовой усадьбы, - вытянулись шеренги стрелецкой стражи в красных охабнях, с секирами на плечах.
Малюта Скуратов и Василий Грязной озабоченно обскакали на конях место, на котором должна совершаться предстоящая потеха, отгоняя плетьми от стены толпы любопытных слобожан.
Невдалеке от царевой вышки - места для вельмож, духовенства и чужеземцев, желавших полюбоваться на царскую забаву.
Конные трубачи огласили воздух протяжным, грозным гудом, возвещавшим выход царской семьи из дворца.
Вскоре толпившийся в лугах народ увидел выехавшего верхом из дворцовых ворот государя Ивана Васильевича. На нем был зеленчатый, парчовый с бархатными узорами кафтан. За царем в повозке следовали царица и царевичи Иван и Федор под охраной опричной стражи.
