Андрею почему-то стало жаль Охиму. Он погладил ее по плечу ласково.
- Ладно. Молись Чам-Пасу, все одно ты наша, русская... И все одно ты меня полюбила больше своего жениха Алтыша...
Андрей вспомнил, как бывший жених Охимы, мордовский наездник Алтыш Вешкотин, вернувшись с войны из Ливонии, сказал ей, вынув из ножен саблю:
- Я или он?
Охима бесстрашно ответила:
- Он.
Сабля вывалилась из рук Алтыша.
- Прощай! - сказал он, и больше его уже не видала Охима.
Андрей подвинулся к ней и тихо, вкрадчиво заговорил:
- Люблю я тебя, то ты знаешь... И ни на кого я тебя не променяю. Так вот слушай. Боярин Басманов вчера сказал мне: "ты добрый пушкарь, и пошлем мы тебя на тех кораблях в чужие страны"... Охима, Охимушка, не плачь, коли на корабль меня посадят. Жив буду - вернусь. Богу не угожу, то хоть людей удивлю. Чего нахмурилась? Посмотрю, какие там пушкари! Свой глаз - алмаз, чужой - стекло. Ливонских пушкарей видел: похвальбой богаты, а делом бедны. Погляжу на иных...
Охима прикинулась спокойной, будто ее не тронули слова Андрея, отвела его руки в стороны.
- Уймись, - сказала она небрежно. - Чего красуешься?
- Семь кораблей снаряжает царь... Наши пушки ставят на них... Будем с морскими разбойниками воевать... Топить их будем!..
- Да уймись же, тебе говорю. Не болтай! - дернула она его за рукав. Не хвались. Доброе дело само себя похвалит.
Андрей замолчал, сел за стол, опустил голову на руки, тяжело вздохнул:
- Эк-кое времечко, - тихо произнес он. - Дай-ка еще браги!
- Нету больше... Што было - выпил.
- Мда... Не хочется мне тебя покидать...
- Милый, желанный... Не уезжай! - прижалась она к его могучей груди.
- Милая... желанная и ты!.. - отстранив ее и снимая с нее бусы, шепчет Андрей.
Бусы отложены далеко в сторону.
Уже косы ее распущены, и голос уже не тот...
- Велик день, красна заря, как сошлись мы с тобой тогда на Волге... И чудесен путь, по которому шли мы с тобой в сей светлорусский град, чтоб увидеть государя батюшку... - говорил тихо, с восторгом пушкарь, в то время как Охима прикрывала шелковым лоскутом икону.
- Время идет, будто хлопья снега; летят и месяцы... Но любовь к тебе все крепче и крепче, моя ненаглядная!
- Пускай была бы жизнь наша как тихая река... Хочу с тобой быть всегда.
- Эх ты, ягодка моя!.. Не бывает река всегда тихою. И туманы, и ветры, и грозы беспокоят ее... Хоть бы виделись нам сны узорные, и за то благодарение богу. Быль наша котлу жаркому подобна... Кипит и бурлит она непрестанно... Огонь...
- Молчи! Ты не на Пушечном дворе. Что за огонь?!
- Ладно, лебедушка... Молчу.
- Коли так, думай об одном: не светел ли месяц светит? А?
Андрей рассмеялся:
- Ах ты, цветик мой, царская дочь! Трень-трень, гусельцы!
- Давно бы так... Глупый! Не пущу я тебя никуда! Мой... ты!
Василий Грязной начисто раскрыл свою душу перед братом Григорием.
Караульная изба в Котлах. Ночь, мороз, тоска, а он жалобно, не своим голосом, бубнит:
- Полюбилась она мне с давних пор... И ни еда, ни питье не идут в горло... Не угощай меня, брат, не томи... Хушь бы руки мне наложить на себя, разнесчастного...
Григорий старше Василия на семь лет. Степенный, черноглазый бородач. Ему смешно слушать эти речи брата.
- Эх, молодчик! К лицу ли тебе, царскому слуге, нюни распускать? Добывай счастье своей рукой...
- Да как же так? Венчанный ведь я на Феоктисте, бог ее прости!.. Не люба она мне. Не хочу я ее. Засушит она меня.
- Ну, какая тут беда! Мало ль ныне чудес между венчанными... Возьми да и напусти на нее потворенную бабу...* Пущай на грех ее, Феоктисту, наведет... А посля того - в монастырь ее... грехи замаливать.
_______________
* Сводня, сваха и т. п.
- Эх, брат! - тяжело вздохнул Василий, растрепав свои черные, как смоль, кудри.
- Ну, чего вздыхаешь? Аль не дело я говорю?
- Это одно. А другое того хуже...
Григорий с удивлением посмотрел на брата.
- Ну, чего еще хуже? Аль перед царем провинился?
- Не угадал, братец... Пропала моя головушка!
- Да ну, не тяни, сказывай, што еще у тебя? - всполошился Григорий.
Немного помолчав, совершенно раскиснувший Василий робко промолвил:
- Та, о которой страдаю я, из головы у меня не выходит. Монахиня она...
- Ого!.. - задумчиво протянул Григорий. - Дело суматошное... Худо, брат, худо. Опять блажить начал.
- То-то и оно! Не избыть мне моего горя-гореванного... Видать, уж конец мне пришел...
- Буде, щипаный ус! Негоже. Небось, горе - не море: выпьешь до дна, охнешь, да не издохнешь... Тебе еще жить, да гулять, да грешить вдосталь на роду написано.
- Так што же мне делать? Научи!
- Беда - ум родит... Вывертывайся сам, а я помогу...
Василий оживился, вскочил с места, крепко сжал рукоять сабли.
- Давно бы так, - добродушно ухмыльнулся брат. - Далеко ль та монахиня? Да и кто она?
- Не догадался? Григорьюшка, братец, подумай-ка! Может, вспомнишь? Я тебе сказывал о ней.
- Не колычевская ли блудница?..
Василий побелел от гнева.
- Нет, Григорий! Она - святая, подобная ангелу. Не изрыгай хулу, не видя ее. Не блудница она.
Щеки его покрылись густым румянцем.
- Она ни в чем неповинна, не охотою ушла она и в монастырь, а заточил ее царь-государь батюшка.
