- Челяднину надобно поведать. Пущай смутит церковную братию.
- Гляди! - зашелестел в ухе Репнина шепот боярина... - Едва дышит конь...
- Баба кого хошь загонит, особливо такая... Срам-от какой, господи!
- Остановилась... Конь весь в мыле... Царь снимает ее... Тьфу ты пропасть! Господи боже мой! Грех-то какой... в портках...
- Бес не ест, не пьет, а пакости делает... У нас ему простора много...
- Снял. Держит ее на руках... Силища-то какая! Оба смеются... Она, будто не супруга, а девка блудная, сама виснет на нем... Господи, до чего дожили!
- М-да, царек... бодучий!.. Куды тут. Што и говорить: рогом - козел, а родом - осел. Не то еще увидим...
- Ах ты, мать твою!.. Согрешишь, ей-богу!.. Гляди, и лошадь в морду лобызает... Сперва царя, потом лошадь... Што ж это такое!
Репнин зло рассмеялся:
- Так ему, глупцу, и надо... Одна честь с жеребцом!.. правильно!
Вдруг позади раздался грубый голос:
- Эй, вы, други! Негоже так-то!.. Отойди от ограды!..
Оглянулись - Малюта! "Штоб тебя пиявка ужалила!"
Сидя на коне, Малюта низко поклонился боярам.
- Не узнал... Винюсь! - сказал он с особою пугавшей всех почтительностью.
Как это не узнать? Боярина сразу по шапке видать. Но разве осмелишься сказать Малюте, что он кривит душой? Князь Михайла Репнин уж на что прямой человек, и тот ничего не нашелся сказать в ответ на Малютины усмешливые слова.
Поклонились бояре и заторопились к своим колымагам, ожидавшим на площади.
А Малюта поскакал к воротам государева двора. Здесь он проверил стражу: все ли на своих местах и хорошо ли "оружны".
Тайным крытым ходом царь и царица проследовали во дворец.
VII
Василий Грязной стал тяготиться своей супругою Феоктистой Ивановной. Теперь, когда он так приближен к царю, когда пирует с ним за одним столом, да еще вдобавок попал в большие начальники - сотником на Пушечном дворе, скушно, прости господи, стало ему с опостылевшей женой. На все-де свое время! Добро, думал он, что она набожна, строго постничает, пускай целомудренна и покорлива, пускай будет она хотя бы святой праведницей, все одно - не то... не то!.. А главное, никакой любви к ней нет. Прощай! Довольно пожили. В монастырь тебе, голубица, пора, грехи мужнины замаливать.
И людей-то как-то стыдно, что такая простая, обыкновенная женщина супруга знатного дворянина. Ни слова путного от нее не услышишь, ни ласки бойкой не увидишь, проста, нет в ней и гордости, как у боярынь, и игривости в глазах, чтобы мужу было удовольствие... Ну, разве можно ее сравнить с боярыней Агриппиной? При великой скромности Агриппина умеет грешить, умеет и замаливать свои грехи. Грех и молитва рядышком живут.
С такими мыслями он поздно вечером подъехал в возке к своему дому. Отдал вожжи конюху, а сам побежал по лесенке к себе в дом.
Дверь отворила, как всегда, Аксинья. В темноте наскоро лобызнул ее, она вздохнула: "Иссушил ты меня!" Ответил шепотом: "Желай по силам, тянись по достаткам. Побаловались, и ладно". Оттолкнул, вошел в прихожую, снял теплый охабень, обругал Ерему-конюха, неожиданно вылезшего из темноты:
- Ты у меня, мотри, около девок не блуди! Засеку до смерти.
Ерема удивленно разинул рот - никакого блуда у него и на уме не было. Он просто украдкой дремал в углу.
Помолившись, Грязной нехотя ответил на поклон вышедшей навстречу жены.
- Чего это ты такая румяная?
- Будто всегда я такая, батюшка Василь Григорьич, - смиренно ответила Феоктиста Ивановна.
- То-то и дело, што не всегда, - заметил он, подозрительно оглядывая ее с ног до головы.
- Да што же это с тобою, государь мой? - готова была расплакаться она.
- Правды хочу, чести, ан этого и не вижу...
Феоктиста Ивановна окончательно растерялась.
- Бог тебе судья, Василь Григорьич!.. Всё не так, всё не по тебе... Уж, кажись, худчее меня никого и на свете нет!..
- Жена! - гневно вытаращив глаза, крикнул Грязной. - Не подобает бабе мужа поучать! Отвечай: пошто детей не рожаешь? Коли жена склонна ко благому житию, она плодовита есть, а коли жена подобна сухой смоковнице, стало быть, она неплодна и место ее единственно лишь во святой обители...
Феоктиста Ивановна сидела у стены на скамье потрясенная словами мужа. Обида была так велика, что она не смогла и слова молвить.
- Супружескую тяготу, - продолжал Грязной, видя ее смущение, - я, подобно древнему праведнику, несу с терпеньем, без роптанья. Коли нет у нас доброй любви с тобой, не согласнее ли тебе удалиться в монастырь, украсившись иноческим саном?
Этого Феоктиста Ивановна не могла стерпеть. Собралась с силами и храбро сказала:
- Наскучила я тебе, так отпусти... уйду... Бог с тобой!.. Живи без меня, как хочешь.
Василий Григорьевич оторопел. Никогда раньше он не слыхивал таких дерзких речей от своей супруги. А теперь она стояла у стены, побледневшая, гневная, непокорная, вызывающе вытянувшись... "Господи помилуй! Что это с ней?" У него вдруг мелькнуло: "Какая, однако, у Феоктисты красивая, высокая грудь!"
- Не испугалась я! - крикнула она громко и дерзко.
- Вот тебе и на! - Грязной сразу осел. Теперь он был вконец озадачен. Сидел, как пришибленный, стараясь не встречаться взглядом с женой.
