Челяднин, по окончании боярского совета, обтирая на лице и шее пот, сказал:
- Сам бог надоумил нас дело то отложить... Чует мое сердце - не ошиблись.
Погруженный в глубокий мрак Успенский собор пуст.
Четыре инока окружили гроб первосвятителя с большими восковыми свечами в руках, опустив долу глаза, окаменелые, неподвижные.
У изголовья покойного - сам грозный царь. Бледный, слегка колеблющийся свет падает на его лицо - оно хмурое, мрачное, на челе собрались морщины.
Инокам слышно неровное, прерывистое дыхание царя. Иван Васильевич наклонился, пристально вглядывается в застывшие черты воскового исхудалого лица митрополита. В них выражение мудрого спокойствия праведника, выполнившего свой земной долг перед родиной, перед царем, перед людьми.
Иван Васильевич видит в них и славное прошлое своих юных лет, счастливых походов, венчания на царство...
Прав ли он, царь, добиваясь для родины благ, столь чуждых и неприемлемых его ближним боярам, восстающим на него, всяко осуждающим его, строящим козни против него?
Едва ли не самым близким человеком, хорошо понявшим царя всея Руси в его делах, страстях и мытарствах, был покойный митрополит. И не с его ли благословения он, Иван Васильевич, предпринимал каждое большое и малое дело?
"Пускай люди злохотящие, лицемерные, порочат память твою, святой отец, говоря: как мало ты добра сотворил во имя благоденствия святой праведной церкви, пускай судят о тебе, якобы о безвольном и умывающем руки верховном пастыре, - ты навсегда останешься в памяти царя как его духовный мудрый отец и верный друг".
"Не ты ли благословил высокоправедную, достойную чести предков войну с злохищными ливонскими немцами?"
"Никогда не забудутся твои слова, которые сказаны были тобою в напутствие походу к морю!"
Снова звучат они в ушах государя:
"Пределы твои - в сердце морей; строители усовершили красоту твою; из синарских кипарисов устроили все мосты твои; брали с Ливана кедр, чтобы сделать мачты; из дубов васанских делали весла тебе; скамьи из букового дерева с оправою из слоновой кости с островов Хиттимских; узорчатые полотна, из Египта, употреблялись на паруса и служили стягом твоим; жители Сидона и Арвады стали гребцами у тебя; фарсистские корабли стали караванами в твоей торговле, а ты сделался богатым и славным среди морей; от вопля кормчих твоих содрогнутся государства и в сетовании своем поднимут плачевную песнь о себе. Аминь!"
А кто дал совет бракосочетаться с Анастасией Романовной? Как сейчас, видит Иван Васильевич свое венчание здесь же, в этом храме. Он помнит цветы, которыми боярыни убрали большую палату во дворце. Анастасия выглядела девочкой; она сидела, стыдливо потупив глаза, и на губах у нее была совсем детская улыбка... Митрополит, глядя на нее, говорил тихим ласковым голосом: "Муж должен любить свою жену, а жена должна слушаться своего мужа, ибо как крест - глава церкви, так царь - глава царице и прочим всем".
"Анастасия! Разве я не любил тебя? Анастасия! Сколько радостных дней было в те поры! Как часто святой отец благословлял твою доброту и ум. Где же лучше-то царь найдет советчицу? Теперь Макарий там же, где и ты!"
"Анастасия!.. Макарий! Молитесь... Молитесь перед престолом всевышнего обо мне, несчастном!"
Слезы? Да, слезы! Иноки стараются не видеть лица государя.
Со всею глубиною скорби властелина, теряющего преданного себе друга и соратника, Иван Васильевич чувствует эту незаполнимую, неутешную утрату, как будто вместе с Макарием умерла часть его самого, откололся громадный кусок его духовной силы... Страшно чувствовать, будто ты стал меньше, слабее, и это в то время, когда вражеские силы растут, объединяются, наползают со всех сторон... Церковь осиротела. Но еще сильнее осиротел государь. Церковь не всегда склонна поддерживать царя, нередко она беспечна, стоит в стороне - в своей духовной отрешенности, в своей молитвенной замкнутости, - и что будет после Макария, кто заменит его? Не явится ли эта смерть источником еще горшей судьбы государства?..
Иноки видят, как царь наклоняется над гробом и целует в лоб покойного митрополита... Царь шепчет что-то... Что? Расслышать невозможно, кажется, клятву.
X
- Эх-ма, жизнь ты наша!
Андрей, появившийся в горнице Охимы, с сердцем бросил свой малахай в угол.
- Истинно, не так живи, как хочется, а как бог укажет. То ли дело с тобою бы, в твоей избе, пожить в мирном доме. Э-эх, Охимушка! Будто вчерась только я увидел, какая ты красавица, какая зорюшка алая на ланитах твоих!..
Охима, в крепком объятьи Андрея, заглядывала со счастливой улыбкой ему в лицо: давно уж так горячо, так любовно не ласкал он ее. Но чуяло сердце, что неспроста это!
Утомившись ласкою, исчерпав все нежные слова, какие у него были, Андрей сел на скамью и разгладил на прямой пробор волосы.
- В Нарву, видать, придется ехать. К морю!
- В Нарву? - озадаченно переспросила Охима. - Пошто?
- Нарва ныне стала в почете. Едут туда и едут, и розмыслы, и корабленники, и воеводы, и попы, и дьяки, и стрельцы, господи! Все туда едут!.. Государь батюшка Западного моря добивается навечно.
