Вижу: пехота залегла, перед самым проволочным заграждением распласталась. Пули и осколки на разные голоса свистят.
«Так, — думаю, — дело не пойдет. Как куропаток всех нас перещелкают. Вперед, Ваня, вперед!»
Ползу по-пластунски. Подбородка, локтей и коленей от земли не отрываю. Одна она и может спасти, потому что у самой земли костлявая не летает. Это уж точно, не раз проверено.
Ползу, и каждый метр за километр идет. Пули вжик, вжик мимо уха. А вся защита — каска на голове. Ползешь, и кажется тебе, что здоровенным бугром возвышаешься и все пули прямиком в тебя летят.
Добрался я до проволочного заграждения, вижу — солдат лицом в бурьян уткнулся и не шевелится, а кто лежит, не признаю.
На войне хочешь не хочешь, а привыкаешь к виду крови, мукам и страданиям. Но глянул я на того солдата-сапера, и щемящая жалость переполнила сердце. Помочь бы, да некогда. Если раненный ты, то потерпи, брат, а если убитый, то никто и ничем тебе уже не поможет…
Повернулся я на спину, ножницы из сумки достал и за колючую проволоку взялся. А проволоки той ни много ни мало — в четыре ряда! Добре пришлось чуба нагреть.
Кромсаю ее, кромсаю проклятую, пот ручьями по лицу стекает, глаза ест. А отдыха себе не даю. Какое же право отдыхать я имею, когда товарищи, боевые мои побратимы, под пулеметным огнем лежат!
Подоспел Петя Кравчук. Это уже был не прежний неопытный паренек, что на пару сапог в немецком блиндаже польстился. В боях быстро взрослеют. Сапер из него получился хоть куда, ловкий, смекалистый, расторопный. Все он знал, все умел, что ни поручи — справится.
Вдвоем мы быстро проделали брешь в проволоке, концы ее в стороны отвели, чтобы бойцы не покалечились. И все бы хорошо и отлично, да на беду снаряд рядом ударил. Разорвись он чуть поближе, осталось бы от нас с Кравчуком одно воспоминание. А так Кравчука лишь оглушило, а мне один осколок в ногу вонзился, а другой по руке полоснул. Угодил я в медсанбат. Третий раз за войну.
Когда стоящим делом занят, не замечаешь, как время летит. А вот если на госпитальной койке вылеживаешься, очень уж оно, время-то, медленно тянется. День что год. И день на день похож, как патроны в обойме. Обход. Перевязка. Всякие там процедуры. Ужин. Отбой.
И так вчера, сегодня, завтра, послезавтра… Одним словом, хоть еще ходил я, прихрамывая, но решил подаваться из госпиталя. А меня не выписывают, и хоть ты плачь. Срок лечения, говорят, не вышел.
Ну а я как задумаю что, обязательно своего добьюсь. Улучил подходящий момент и на обходе к главврачу обратился. Все как есть рассказал и под конец говорю:
— Товарищ майор медицинской службы, нету больше моего терпения без дела околачиваться, хотя уход у вас прекрасный и все такое прочее. Желаю, — говорю, — сдать тапочки и синий байковый халат и получить свое законное армейское обмундирование.
Врачи и медицинские сестры слушают все это и за спиной майора свирепые взгляды на меня бросают, руками машут, чтобы, дескать, замолчал, не смел так с начальством разговаривать.
А я делаю вид, что не замечаю красноречивых тех знаков, и до точки все выложил. Очень уж, говорю, у меня на Гитлера злость большая, а воевать за меня никто не будет. Это факт. И ребятам во взводе без меня трудновато приходится, потому что я, хоть вроде и не очень видный мужик, но сапер, право же, неплохой. Не хвастая скажу — хороший сапер.
Пожевал майор губами, задумался. В годах он был, тот доктор-профессор, но человек не казенный, не формалист.
— Ладно, — говорит, — выпишем. Воюй и будь здоров, сапер!
…Вернулся я домой, в свою, значит, роту. На душе весело, ну как будто к себе в Ставище приехал. А оно так и есть. Рота для солдата не только место службы, а семья и дом родной.
Душевно встретили меня друзья-товарищи. Обнимают, целуют, с выздоровлением приветствуют, по плечам хлопают. Коля Иванов облапил меня своими ручищами как медведь, прижал к себе, что дышать стало нечем и кости затрещали…
Смотрю я на них, родных мне и близких, в горле за-, першило, по груди теплая волна прошла. Спасибо, товарищи, спасибо за крепкую солдатскую дружбу!
Доложил я о прибытии старшему лейтенанту Очеретяному. Обрадовался он, руку честь честью мне пожал и говорит:
— Рад видеть вас, товарищ Иванченко, в полной боевой готовности. Становитесь на довольствие. И, между прочим, можете дырку в гимнастерке вертеть. За отличие в боях к ордену Красного Знамени вы представлены.
Вскорости получил я орден. А через месяц рядышком с ним уже и медаль «За отвагу» на голубой ленте красовалась.
Откровенно говоря, и не снилось мне, что краснознаменцем стану. Высокая это награда. Помню, еще мальчишкой жадно рассматривал я фотографии первых орденоносцев, легендарных героев гражданской войны Блюхера и Фрунзе, Ворошилова и Котовского, Чапаева и Федько… А тут — подумать только! — и я, сержант Иванченко, краснознаменец.
Вначале голова у меня кружилась от радости. Нет-нет да и пощупаешь награду на груди или глаза на нее скосишь. И очень хотелось хоть на денек, хоть на несколько часов заехать домой, показаться родным и знакомым.
