— Ничего, до вечера как-нибудь перебьюсь, зато на ужин две порции получу.
Уселся на пенек, зажал котелок между колен и, потирая руки, весело повторил:
— На ужин две порции получу — на себя и на Иванченко.
— Это почему же ты мою порцию будешь получать? — удивился я.
Шмаков ухмыльнулся.
— Знаешь, мудрецы советуют: завтрак съешь сам, обед раздели с товарищем, а ужин отдай врагу. Мы же с тобой, известно, большие друзья, но надо же кому-нибудь наказы мудрецов выполнять.
Ребята давятся от смеха, Шмаков хоть бы что, даже не улыбнулся.
Пообедали, Шмаков достал из кармана вышитый шелком кисет, скрутил цигарку чуть ли не вдвое толще винтовочного патрона, грудь выпятил, спрашивает басом:
— Ну как, солдатики, пайка хватает?
Все уже знают, о чем речь, но в несколько голосов отвечают:
— Хватает, даже остается.
— А куда остатки деваете?
— Доедаем, даже не хватает!
Шутка, конечно, неновая, не раз ее слышали, но и на фронте людям посмеяться охота…
На рассвете нажали наши, прорвали немецкую оборону и пошли вперед. А в наступлении большая расторопность нужна, чтобы бойцов вовремя накормить. Потому что рота на месте не стоит. Только что тут была, а к вечеру, глядишь, за десять километров ее ищи.
— Видишь, — говорю Черешне, — как противотанковая артиллерия действует? Огнем и колесами пехоту сопровождает. Так и нам с тобой, Федор Алексеич, нужно. Кашей, так сказать, и колесами роте помогать. На голодный желудок, сам понимаешь, не очень-то повоюешь. А как получит красноармеец горячий приварок, так и настроение у него, ясное дело, боевое.
Запряг я Алмаза в двуколку. На козлах вместо ездового умостился. Рядом Черешня. Поехали роту догонять.
За ночь пыль на дороге отсырела. Мягко катятся кованые колеса.
На перекрестке замечаю фанерку с надписью: «Стой! Опасно! Дорогу просматривает снайпер».
«Уже не опасно, — думаю. — Был снайпер, да весь вышел. И след, поди, простыл».
Миновали по объезду давным-давно взорванный мост на нейтралке. Дальше пошли противотанковые ежи — сваренные крест-накрест металлические балки. А вот и обозначенный вешками проход в проволочном заграждении. Темными амбразурами смотрят на нас молчаливые, уже нестрашные немецкие доты, дзоты, железобетонные колпаки…
Придержал коня, дал Черешне рассмотреть подбитую самоходку с намалеванной на броне пантерой. Ствол пушки разворочен прямим попаданием и похож на какой-то нездешний цветок с огромными стальными лепестками.
Наши артиллеристы постарались и в ходовую часть еще добавили. Нескольких траков у самоходки как не было.
Где-то впереди гудит, громыхает, ухает… Бойко бежит наша вороная лошадка. К стрельбе она привычная, только ушами настороженно прядает да хвостом от оводов отмахивается.
Глянул я сбоку на Черешию. Бледноват он чуточку, губы сжал, но молчит по своему обыкновению.
Кончился лесок. Дальше место открытое. Видно, как снаряды рвутся, как взлетают и медленно оседают вниз пепельно-серые фонтаны земли.
«Куда же ты? Неужели не видишь, что впереди творится?» — взглядом спрашивает меня Черешня.
А я как ни в чем не бывало останавливаю Алмаза, прыг с двуколки на землю. Потник поправил, чересседельник подтянул. И все это медленно, не торопясь. По себе знаю — когда товарищ не паникует, на душе спокойней становится, чувствуешь себя увереннее.
Укрыли мы кухню в овраге. Черешня с конем остался, а я пошел роту разыскивать.
Встретил подносчика боеприпасов. От него узнал, что наши в коноплянике на задах села окопались. А в селе немцы закрепились и с высотки напропалую шпарят, вдоль и поперек крестят. На лошади ни за что днем не проехать.
«Что же делать? — думаю. — Июль месяц. Жарища.
Суп в котле до ночи не выдержит, наверняка скиснет».
Возвращаюсь и всю обстановку Черешне выкладываю.
— Что сразу, — говорю, — суп на землю выливай, что ночи жди — один толк, все равно испортится.
Потупился повар, между бровями глубокая складка пролегла. Молчал он, молчал, а затем глухо говорит:
— Конечно, суп супом, но если сейчас в роту добираться, убить могут… И очень даже просто… Подождем, может, отойдут немцы.
Чувствую, злость закипает во мне. Но сдержался и сухо, выдержанно отвечаю:
— Ты, брат, как хочешь, а я отсиживаться здесь не собираюсь. Подумай, каково бойцам под огнем да еще не евши?
Злой, словно черт, набил я вещмешок сухарями. Супу налил в термос.
По ссутулившимся плечам повара вижу — трудно ему. Колеблется, не решается, что-либо делать.
Я уже одну руку в лямку термоса продел, как Черешня подошел.
— Одного термоса мало будет, — говорит тихо и глаза отводит. — Что тридцать восемь литров на роту? Погоди, еще один наполню.
«Вот это другой разговор, — обрадовался я, — давно бы так!» Но Черешне ничего не сказал.
Нагрузились мы и пошли. За спиной у каждого по термосу. На шее «сидорок» с сухарями, в руках винтовка. На ремне подсумок, гранаты. Таков уж порядок на передовой: ни шагу без оружия. На войне как на войне. Случилось же в соседнем батальоне, что два немецких разведчика на повара нарвались. Хорошо, что не растерялся парень. Черпак в сторону и двумя выстрелами обоих уложил.
