Г. Скотинко выслал нас из комнаты и велел мне приготовляться в дорогу.
— Проклятый разбойник! — воскликнул Мовша, встретив Рифку. — Этот хапун берет нашего Ваньку. — Рифка сильно рассердилась, но Мовша сказал ей что-то по-еврейски, и она успокоилась и даже погладила меня. Мовша повел меня наверх в свою комнату, сел в кресла и сказал: — Ванька! ты малый добрый, и верно, будешь помнить добро, которое мы тебе делали?
— Какое добро? — спросил я.
— Как, разве мы не поили, не кормили, не одевали тебя?
— А разве я не работал с утра до ночи?
— Герш-ту! ведь всякому надобно работать. Но скази, неузели тебе было худо у нас?
— Не очень хорошо, — отвечал я попросту. — Много дела и мало хлеба.
— Не греси, Ванька! тебе могло быть хузе у другого. Тебя, по крайней мере, не били, а у других господ и работать заставляют, и не кормят, и бьют, и плакать не велят.
— Нечего говорить — битья не было, — сказал я.
— И так ты долзен быть нам благодарен: вот тебе целая полтина за слузбу: и если б тебя кто стал спрасивать об нас, говори, цто ты ницего дурного не видал и не слыхал в доме и цто мы люди бедные, всегда нуздаемся в деньгах.
— А червонцы-то.
— Какие цервонцы? Ты с ума сошел, ты никогда не видал у нас цервонцев.
— Пусть так! — возразил я, чтоб только отделаться от жида.
— Ты сам видал, как мы любим христиан и помогаем им: даем в долг водку и хлеб музикам и подаем милостыню нисцим.
— Сухой хлеб, который бросают на корм скотине, если не явится нищий, при людях.
— Ванька, Ванька, не греси! Вот тебе другая
— Буду, буду! — сказал я, побежав вниз к новым моим господам. Жид купил мне поношенный тулуп, шапку и кеньги; Рифка дала на дорогу целую связку баранок, которые отчасти съели, а отчасти роздали собакам сынки г-на Скотинки, по праву своей власти надо мною. Я провел ночь в сладостных мечтаниях о моем странствии. Надежда встретить доброго моего Миловидина радовала меня: я ничего более не желал в жизни. На другой день утром все было готово к отъезду; мне велено поместиться сзади кареты, вместе с камердинером, и мы отправились в путь.
