Как звали того послужильца, что привёз им спасение? Никанор… Нет, Фёдор! Фёдор Михалкич! Вот как! Да ведь его же сын ныне у меня в обозе! Вспомнил, покачал головой. Как и запамятовал? Протасий ить напоминал, пото и отправил с ним, с дружиной… Мишук - вот как его зовут. Мишук Фёдоров. Не забыть, поговорить с ним тамо, в Переславли… Мысли начали мешаться, напомнилась почему-то Орда, и опять суровым и страшным. Он задрёмывал уже, когда раздался осторожный шорох сена. Иван вздрогнул и тут же улыбнулся. Это была Ульяна. Не выдержала, прилезла к мужу. Забралась к нему под толстину, посапывая, устроилась у плеча. Стало хорошо, покойно. Он уснул. Но и во сне продолжал думать, считать серебро, которого всё не хватало, никак не хватало для чего-то важного-важного, что надо было вырешить враз, а серебро лилось тонкою звенящею струйкой. Или то месяц заглядывал в широкие продухи сарая? И лунный серебряный свет падал на лицо уснувшего московского князя - старое, в заботных морщинах, суровое и во сне, словно бы совсем уже мёртвое лицо…
Он проснулся первый. Выбрался тихо, стараясь не разбудить Ульяну. Плотнее укутал жену, натянул сапоги и, съехав по сену, осторожно соступив по ступеням приставной лесенки, очутился, наконец, на земле и разом издрогнул, словно в молоко погрузившись в предутренний туман. Ратник, узнав князя (видно, дремал стоючи), подтянул кушак, твёрже взял копье в руки, прокашлял, подавая знак другим. Иван, велев вполголоса не будить княгиню, проминовал ограду, остоялся, чуя речной холод и подымающийся передрассветный ветерок, следя, как начинает ясно разгораться заря и над лесом встаёт, словно бы золотой сияющий меч, предвестие солнца.
Вот сейчас выйдет к нему из тумана обещанный Алексием святой, весь светлый, в сияющей седине, окружённой сиянием, поглядит на него и скажет… Что скажет? Что-нибудь такое: «Тёмный ты! Проснись! Вкуси света горнего!» И что ответит он, Калита, святому из Радонежа? Упадёт ли на колена, заплачет ли, каяти начнёт - о чём? Или просто попросит благодати? Благословения ему, грешному князю русской земли? Туман тихо плыл, и казалось впрямь, что где-то тут, невесомо, реет сияющая тень того, кто должен прийти, дабы спасти и осенить светом землю языка своего.
Но не вышел святой, вышел мальчик в липовых лаптишках, в белой, подпоясанной кручёным ремешком рубахе, высокий и ясный зраком, с расчёсанными льняными кудрями, с удою в одной руке и связкою мелкой речной рыбы на самодельном кукане - в другой. Он сперва испуганно, потом с любопытством воззрился на князя, постоял, сказал: «Здравствуй!», верно и не признав в нём владыку Москвы. И когда Иван ответил, мальчик светло улыбнулся ему, покивав льняною головой. И так же тихо исчез, растворился в тумане, словно и не был, словно привиделся князю перед зарей.
Уже когда золотой краешек дневного светила пробрызнул сквозь дальние вершины дерев, Иван воротил в избу, стал на молитву перед походным налоем…
В Переяславле ждали дела многие. Следовало урядить старые порубежные споры с ростовским и юрьевским князьями, досмотреть, как чинят городскую стену. В Клещине-городке побывать удалось только через несколько дней. Обветшали стены, покривились терема. Гуще разрослись деревья. Иван взял с собою Мишука Фёдорова. И по тому, как тот притих, озирая всё кругом, понял, что у ратника какие-то свои, дорогие воспоминания. Ему, Ивану, здесь уже было чуждо. Место, любимое отцом, почти ничего не говорило сердцу, и только из уважения к памяти родителя Иван подозвал ражего переяславца, спросил, здесь ли был дом Мишукова отца, Фёдора.
- Не здеся! - сглотнув слюну, супясь, отмолвил ратник. - Подале ищо, Княжево село слывёт. Я уж был тамо, и на погосте был… - сказал он и умолк, отворотив лицо. - Извиняй, князь-батюшка! Я ведь рождён тута, - примолвил он погодя. - Дак узрел хоромы родителя, и таково стало… Ну, словом, пожалилсе непутём! Родина!
- Да, - отозвался Иван, подумав, - родина…
И не нашёл, что сказать, измыслить. Широко виднелось синее озеро с холма. Стояли деревни, неотличимые от прочих. И кому-то - вот этому немолодому ратнику - тут, в здешней стороне, осталась от сердца неотрывная боль. И, верно, у покойного родителя было то же. Потому и добывал Переславль, и дрался за него! А ему, Ивану? Переславль он не отдаст, да теперь, после смерти Михайлы Тверского, некому и позариться на город! Но уже нет и сердечной боли, нет и безотрывной радости увидеть этот край. Так, в поколениях, заплывает все, и останет… что же останет ото всего? Родина, Русь! Которую ещё предстоит завоевать и утвердить в роде своём!
Отвердев лицом, Иван приказал седлать. Припоздавший дворский кинулся было:
- Какие наказы будут, князь-батюшка?
Иван отмотнул головой: какие тут наказы! Чинить терема не стоило уже. Вдел ногу в стремя.
В Переяславле его ожидали новгородские послы. Приехал сам архиепископ Василий Калика с боярами Терентием Данилычем и Данилой Машковичем.
