По всему было видно, что гость не собирается уходить. Он даже поудобнее устроился на миндере и попросил у Георгиева сигарету, которую, однако, не закурил. — а знаешь, бай Антон, жалко, что я не адвокат. Я бы взялся бесплатно защищать Кондарева и его товарища. Итак, есть два тезиса: или убили, или не убивали. Возьмем второй — не убивали. Тогда, черт побери, выпустите их на свободу! Первый — убили. Но тогда им надо целовать руки, как благодетелям. Вывести их на площадь, и пусть все горожане целуют им руки, как митрополитам. Это был бы самый справедливый приговор, какого мир еще не видывал. Тогда я откажусь от анархизма. Ха-ха-ха!.. Произойдет бескровная революция, попы тут же сбреют бороды, а богачи попрячутся по своим норам. Какое огромное значение может иметь правосудие! — воскликнул Анастасий в болезненном порыве вдохновения, не обращая внимания на сидящих как на иголках собеседников. — Да этак можно в какие-нибудь пять дней преобразовать мир, перевернуть его во имя разума вверх ногами. Эх, почему я не адвокат!.. Я бы такую речь закатил в суде! Юристам пришлось бы забраться под стол, а Фемиде — снять с глаз повязку…
Он злобно взглянул на учителя, словно лишь сейчас заметил, что тому не терпится освободиться от его присутствия.
Георгиев беспокойно топтался возле стула. Кольо вертел в руке фуражку. Наступило молчание.
— Прощайте, — сказал Анастасий, подымаясь с миндера. — Ты сегодня скучен, бай Антон. Или, может, я вам помешал?.. Ничего, мы наш разговор еще продолжим. Прощай и ты, юноша, мне и вправду надо полечиться. Знай сверчок свой шесток.
Он вышел из комнаты, не подав руки, ожидая, что учитель, как обычно, проводит его до калитки. Но Георгиев не двинулся с места. Анастасий уже закрыл за собой дверь, но тут же вернулся.
— На прошлой неделе я потерял свой перстень. Привык к нему, и без него мне как-то не по себе. Может, обронил его где-нибудь у вас? Я, кажется, последний раз был здесь в пятницу? — спросил он, показывая свою правую руку.
— Будь он здесь, жена давно бы его нашла, — ответил Георгиев.
— Ну ничего, черт с ним!
Когда дверь наконец закрылась за ним, Георгиев обеими руками схватился за голову.
— Он это, он и никто другой! — И кинулся опускать на окнах занавески.
— Но ведь он болен, господин Георгиев, вы же видите! Нет, это не он, теперь я все вспомнил и вижу, что ошибся. Совсем не он, тот был гораздо выше, — сказал Кольо.
Георгиев торопливо зажег лампу.
— Ты что, утешить меня хочешь? Или и вправду не уверен? Дай бог, дай бог… Как всякий человек с воображением, и главное с воображением литературным, я возможно, склонен к преувеличениям, но именно поэтому очень ясно, как через лупу, воспринимаю все подробности. Дай бог, чтобы я ошибался. Буду доволен, счастлив буду, но это долго не протянется. Шила в мешке не утаить, мой мальчик, у лжи короткие ноги.
Георгиев повесил лампу на гвоздь над столом и повернулся к Кольо.
— Вот увидите, господин Георгиев. Теперь я уверен, что это был не бай Анастасий. У того была фуражка, а бай Анастасий фуражку никогда не носит. И походка у него другая. Меня сначала обмануло внешнее сходство, так что-то показалось, но как только бай Анастасий вошел, я сразу понял, что ошибся, — энергично заметил Кольо, стараясь говорить убедительно.
Георгиев пристально взглянул на него живыми, испуганными глазами, но Кольо храбро выдержал его взгляд.
— Ну, дай бог, дай бог… — задумчиво произнес учитель, сел за стол и затих, словно его вдруг оставили душевные силы. Утомление и скорбь отразились на его лице. Свисающая с потолка лампа бросала тень на противоположную стену.
— Пришел, чтобы обеспечить себе алиби, вспомнил, наверно, все глупости, которые наговорил мне когда-то, — словно про себя сказал Георгиев. — Но дай бог, чтобы это было не так, дай бог… Ты судебным властям расскажи все, что видел, не скрывай ничего, пусть совесть твоя будет чиста. Человеческое счастье в том и состоит — в чистой совести и в душевном спокойствии. Теперь ступай, я устал, да и поздно… А завтра, если тебя вызовут к следователю, приходи опять, — добавил он грустно.
Через открытую дверь кухни Кольо увидел жену Георгиева. Она сидела за накрытым столом скрестив руки. Красивое лицо женщины казалось грустным, словно мысли ее витали где-то далеко и были чужды всему происходящему в доме. Кольо хотел поздороваться, но женщина его не заметила. Юноша вышел на улицу все с той же тревогой на душе и с твердым намерением до конца хранить свою тайну.
На другой день были похороны доктора Янакиева.
