Смеркалось и становилось прохладно. Опустевшие виноградники притихли, ветхие сторожки одиноко белели среди ощипанных осенью фруктовых деревьев. Лишь укрывшийся в доме сверчок подавал голос. Христакиев был озабочен и мрачен, и всю дорогу оба они говорили мало. «У вас какая-то странная жизнь…» Смотри, какой безусый психолог нашелся! Готов спорить и даже умудряется незаметно клюнуть тебя, не вполне сознавая это. Интересный мальчишка, еще совсем зеленый и чистый, но жизнь и его вываляет в грязи, а тогда бог знает каким пройдохой он станет… Таким же мальчишкой когда-то был и я… Каким милым, трогательным мальчишкой…»- думал он, искоса поглядывая на тонкую, невысокую фигурку гимназиста, шагавшего чуть поодаль и, вероятно, тоже думавшего о нем.
На следующий день Александр Христакиев проснулся в шесть часов, сунул ноги в шлепанцы и в пижаме вошел в гостиную, где рассчитывал встретить отца. Но старика уже не было.
— Его позвали к Хаджидрагановым, — тут же сообщила ему служанка. — Было еще темно, когда к нам постучали в дверь. С дедом Драганом удар случился, и его парализовало.
— Кто тебе сказал это?.. — воскликнул Христакиев, пораженный новостью.
— Да они же. И отец ваш велел передаты как встанешь, чтоб сразу шел к ним.
Христакиев не знал, радоваться ему или огорчаться. Он велел служанке почистить его башмаки, наскоро побрился, оделся и отправился к Хаджидрагановым. По дороге он припомнил беспокойство Даринки, ее предчувствия и тревоги, о которых она намекала вчера, и стал упрекать себя за то, что не придал значения ее словам. Старик может умереть со дня на день, и тогда сюда прибудет варненский коммерсант, и неизвестно, не заберет ли он с собой Антоанету. Это опасение его встревожило и смутило.
Во дворе Хаджидрагановых не было никого. На лестнице его обдало теплым воздухом, пропитанным запахом сгоревшего керосина. В гостиной горела забытая всеми лампа, портьеры не были раздвинуты. На миндере у стены валялась шляпа старика Хаджидраганова. Рядом, на полу, стоял таз с полурастаявшими кусками льда. Из соседней комнаты доносились возбужденные голоса Даринки и Николы. Христакиев подошел к двери и постучал.
Возле столика, заваленного торговыми бумагами и доку ментами, стояли его отец, Даринка и Никола. На Даринке прямо поверх ночной сорочки было надето летнее пальто. Никола был в халате. Бронзовая лампа с узким длинным стеклом и похожим на глобус абажуром освещала усталые, напряженные лица.
— Дедушка Драган получил удар, Александр, — печально сказал ему старший Христакиев. — Ты хорошо сделал, что пришел… Послушаем и твой совет.
Даринка, непричесанная, с отекшим от бессонницы лицом, принесла ему стул. Она остановила полный отчаяния, измученный взгляд на молодом человеке.
— Ах, какая беда, — сказала она упавшим голосом.
— Просматриваем счета Николы. Думаем, как поправить его дела. Он скрывал от отца, скрывал и от меня, ну и натворил кой-чего. — Старик Христакиев надел очки и занялся бумагами.
Потрясенный Никола взглянул покрасневшими глазами на Александра и опустил голову.
— Скрывал, чтоб не тревожить его. С ним ведь не договоришься: вечные угрызения совести! Да и банк отсрочил, поскольку я погасил…
— Перестань повторять одно и то же! Это все покер, покер, господин Александр. Играет он в какой-то тайной комнатке в гостинице с Гуцовым и компанией. Там его и общипали, как гуся! Сколько раз просила прекратить, сколько ночей не спала! Дурак, дурак, трижды дурак! Отца убил и меня убьешь! — вскрикнула Даринка.
— Не болтай, если не знаешь! У меня, Сашо, одно долговое обязательство в банке и больше ничего. — Никола страдальчески поморщился и с отчаянием махнул рукой.
Даринка продолжала, стуча кулаком по столу:
— А скобяные товары? Вот уже два часа, господин Александр, ваш отец и я как щипцами тянем из него слова. Переуступил, видите ли, Джупуновым целую партию скобяных товаров за бесценок, потому что не мог уплатить за них фирме. Это что, тоже болтовня, подлец ты этакий?
— Что ты можешь сказать: одни глупости!
— Подделал подпись отца для банка!
— Опять все то же. Сашо, объясни ей. Мы с ним солидарно ответственны.
— Да ведь ты его обокрал! Подобрал ключ и открыл его ящик…
— Я не трогал его ящика! Пусть у меня руки отсохнут! — Никола перекрестился и умолк, оскорбленный тем, что ему не верят.
