— Пустое дело эта депутация. А что касается коммунистов, то они хорошо сообразили, — смеясь, сказал Андон, подмигивая солдатам холодными серыми глазами. — Без уверток и оплеух нам не обойтись… Нашему лапотнику властишка пришлась по вкусу, его теперь сказками обмануть не так-то просто. Хочешь джибровочки? Для храбрости! — добавил он со смехом и вытащил из кармана брюк плоскую бутылку с алюминиевым колпачком.
Костадин отказался. Отказались и солдаты. Но в первой повозке, где ехали восемь человек, бутылка с рак ней уже переходила из рук в руки. Штатский в зеленой охотничьей шапке, сидевший с краю, воодушевлял своих дружков.
— Мужичье наше еще вчера вечером как ветром сдуло — к женам своим подались. Я видел, куда они отправились. — Зажарим сегодня вечером барашка. Нельзя же приехать в село и есть всухомятку!
— Утром отправили команду в Тозлук за Тончоолу. Я и сам бы не прочь посмотреть, как этого дружбашского пса повезут через весь город! С ними поехали и белогвардейцы, — раздался голос писаря со свечного завода.
— Не белогвардейцы, а русские эмигранты. Выражайся поаккуратней, — басовито оборвал его Топалов.
— А в Тозлуке легко. Там турчата не вмешиваются. Они ведь завсегда с теми, у кого в руках сабля.
Какой-то толстяк в коричневом пиджаке, с обезображенной чирьями шеей, покачиваясь, как куль с мукой среди торчащих ружей, вдруг запротестовал:
— Не ври-ка ты, а то как трахну!
— Ну, какое же это вранье!.. Досталась легкая добыча, — желчно рассмеялся мужчина в потемневшей от солнца соломенной шляпе. — Слыхал, тетки какие-то пошли на базар, не знали, что творится. Мандахура наш как гаркнет им: «Ложитесь на пузо, не то убьют», — а сам давай их обшаривать, денежки искать.
— Когда ж это было? — спросил бледный, худосочный доброволец, полосатые брюки которого были засунуты в голенища желтых сапог.
— Да утром, когда везли зарывать убитых на вокзале.
— Хо-хо-о! Браво, Мандахура!
Толстяк выругался.
Окрашенные в зеленый цвет полковые повозки тащились в тени деревьев по обочине разбитого шоссе, поднимая густое облако пыли и не соблюдая установленной подпоручиком дистанции. Многие стали слезать с повозок, чтоб было легче лошадям. Июньское солнце припекало, от пулемета и винтовок сильно запахло оружейным маслом. Костадин обливался потом, и из головы его не выходили впечатления сегодняшнего дня. Он захотел пройтись пешком, поразмяться, но первая повозка уже свернула на проселок и те, кто вылез, стали усаживаться на свои места; обоз снова двинулся. Через несколько минут показался округлый холм, засеянный полосками ржи, картофеля и еще совсем зеленого овса. На темном изумруде полей весело краснели маки, синевой весеннего неба отливали васильки на межах, там и сям торчали налитые серо-зеленой кровью чертополохи. От холма до подножия Балкан простиралась котловина, похожая на огромное корыто.
Когда взгляд его объял эту знакомую, притихшую в мирный полуденный час ширь, где он пахал, сеял, охотился, воспоминания о минувших счастливых днях снова нахлынули на него, и от волнения у Костадина сдавило горло. Ему захотелось тут же соскочить с повозки и вернуться домой. Невыносимо противны стали в поту и пыли добровольцы, большинство которых успело уже порядком хлебнуть, и самоуверенный, красный от жары и ракии Андон, который становился все воинственнее, и важничающий подпоручик на своей красивой кобыле. Вдруг с первой повозки закричали, зашумели, и он вздрогнул.
— Съезжай с дороги! Иначе не разминемся! — кричал незнакомый голос.
— Давай влево, солдат! Левей, левей держи!
Из-за поворота выскочил военный грузовичок и, оставляя за собой хвост красноватой пыли, быстро приближался к ним. Черная морда мотора колыхалась, словно кланяясь узкой дороге.
Подпоручик поскакал вперед. Первая повозка въехала на ниву, и лошади принялись есть овес, полегший под колесами.
— Видно, ничего не произошло. Разъехались!.. — сказал Андон солдату-ездовому. — Давай, парень, и ты влево.
Между депутацией и офицером происходил разговор. Костадин слышал голос Христакиева, но расстояние было большое, и он не понимал слов.
— Их обстреливали, — испуганно сказал кто-то в первой повозке.
— Где, где? В каком селе?
В трепещущем воздухе, который словно плясал над рузовичком, Костадин видел, как вздрагивают встревоженные лица членов депутации, и время от времени улавливал отдельные слова. Адъютант командира полка театральным жестом показывал назад. Янков, сидящий рядом с шофером, мрачно и безучастно глядел сквозь запыленное стекло. Белое знамя наклонилось над запасным колесом.
Кавалерийский разъезд, сопровождавший депутацию, внезапно выскочил из-за поворота, и многие добровольцы стали соскакивать с повозок, желая выяснить, что произошло. Всех охватила тревога.
— Да они без ума, мать их за ногу!
— Отступили — как же… Держи карман!
— Я же сказал тебе, что пахнет порохом, — засмеялся Андон.
Подпоручик приказал разъезду вернуться. Когда кавалеристы на усталых конях, с чьих морд падали клочья пены, повернули обратно, офицер строго поглядел на оживленно болтающих добровольцев.
