Кондарев разглядел черную кепку Саны (Сана сидел спиной к двери), напряженное выражение лица Тодора Генкова, поблекшее от бессонницы и тревоги (он был подавлен не столько самим переворотом, сколько неизвестностью перед будущим: только было его адвокатские дела пошли так хорошо, и вот на тебе — переворот); полную глупого достоинства позу Ташкова (а этот напускал на себя озабоченно-важный вид, хотя, в сущности, думал только о своей обувной мастерской, где и сейчас за закрытыми ставнями стучали молотками два или три подмастерья); тощего, самоуверенного Кесякова, который нервно размахивал руками, разговаривая с учителем Грынчаровым, пришедшим сюда с Дако, Шопом и еще двумя молодыми дубильщиками. В глазах всех Кондарев прочитал смутное ожидание и страх: вдруг произойдет что-то такое, чего они так не хотят?
— Для нас единый фронт был только агитационным лозунгом. Мы ждали, что крестьяне окончательно разорятся и тогда — создали бы единый фронт… Как бы не так! Буржуазия схватилась за саблю! — кричал Грынчаров.
Стоя за средним столом, Кесяков, стукнув своим костлявым кулаком, крикнул ему в ответ:
— Ты не понимаешь главного! Что ты плетешь, парень?
— Он не понял, что единый фронт не означал коалиции… Подождите, вот вернется Янков, и вы увидите, что точка зрения там, наверху, такая же, — сказал Генков.
— А если его арестуют? — заметил Кондарев. — Мне, например, предложили дать подписку о невыезде из годе рода. И ему то же предложат. Христакиев шутить не любит.
Генков разозлился и даже стал заикаться. В конторе вдруг стало как-то тесно и душно от горячего солнца, табачного дыма и затхлого запаха старых папок с делами, стоящих на полках. Содержатель кофейни зашел убрать чашки, и шум на несколько минут утих. По площади проехал конный патруль. Лошади звонко цокали копытами, низко над землей носились ласточки, рассекая крыльями раскаленный воздух. Время текло медленно. Янков не возвращался, и Сотиров пошел узнать, что происходит в околийском управлении. Через полчаса он принес новость: Янков отправился с депутацией блокарей по селам. Это поразило всех, но Кесяков тут же сообразил, что, вероятно, Янков узнал по телефону установку руководства партии и отправился с депутацией, чтобы информировать сельские организации.
— Итак, помогаем буржуазии разгромить земледельцев. Сегодня она громит их, завтра — нас! — сказал Кондарев.
Спор разгорелся еще жарче. Кесяков распалился и вел себя уже совсем как на трибуне в клубе. На рябом, обычно добродушном и кротком лице Грынчарова появилось выражение упрямства и непримиримости — он чувствовал все время поддержку Кондарева в своем споре с Кесяковым.
— Он не помнит, как нас чуть не забили дубинами в Долни-Рыте?! Забыл толстенную палицу Тончоолу! — смеясь, говорил Бабаенев, указывая на Кондарева.-* Вот она, его логика!
— Не говорите мне про этих живоглотов! Набивают подушки банкнотами, а беднота вроде меня не может заработать на одну меру зерна, — возмущался Сана.
В дверях появился поручик Винаров, и в конторе наступила тишина.
— Господин комендант вызывает господ Кесякова и Генкова, чтобы сообщить им кое-что, — сказал он, отдавая честь.
— Не для того ли, чтобы подписать декларацию? — язвительно спросил Кондарев.
— Не знаю, господа, — пожав плечами, сказал поручик и удалился.
— Пока не вернется Янков, я не пойду, — заявил Генков.
— И я, — сказал Кесяков.
Страх, что их могут арестовать, был написан на лицах обоих. Вялость и усталость вдруг овладели всеми. Глядя через запыленные окна на празднично одетых горожан, Кондарев улавливал плохо скрываемое торжество городской буржуазии.
Сапожник Ташков ушел посмотреть, как идут дела в его мастерской; Сана, Шоп и Грынчаров отправились в клуб сообщить, что Янков уехал с депутацией. В конторе осталось несколько человек. Время приближалось к полудню.
Наконец уже после часа вернулся Янков, запыленный, потный. Он был мрачен, озабочен и раздражен. Опустившись на скамейку, он попросил стакан воды.
Его слушали в гробовом молчании. Точка зрения партии была именно такой, как он и ожидал. В состав депутации он был включен насильно, но не ехать с нею тоже было неразумно. С курьером, посланным из села Горни-Извор, он передал товарища^, чтоб они не поддерживали дружбашей. Депутацию обстреляли, и она вернулась, так и не добравшись до равнинных сел. Переворот удался, поскольку массы не поддержали ни земледельцев, ни участников переворота.
Кондарев с сожалением смотрел на этого человека, в котором сейчас шла внутренняя борьба: он сомневался в правильности того, за что сам ратовал со вчерашнего дня. Для Янкова массы — все, что угодно, но только не крестьяне. Было уже поздно и бессмысленно ему противоречить.
Во втором часу они разошлись. Музыка в саду уже не играла. Город притих в послеполуденной дремоте, и, как всегда, из многих домов доносились запахи еды. В корчме шумели пьяные, будто ничего особенного не произошло.
Кондарев вспомнил, что обещал Дусе пообедать с нею. Он расстался с Сотировым на площади, заглянул на минутку домой, предупредил, чтобы не ждали его к обеду, и прошел мимо клуба.
