Совершенно очевидно, что оценка Пушкиным Крылова как «представителя», то есть носителя типичных национальных черт русского народа, возмутила великородного Вяземского. Видеть в Крылове явление, типичное для русской литературы и истории, он не согласен. То, что Пушкин называет «лукавством ума» и «живописным способом выражаться», для Вяземского означает, по сути, «брань из-за угла, трусость перед господами». Князь называет эти черты ума «лакейскими» и полагает, что, даже если в этом «есть черты народные», хвастаться таковыми перед иностранцами не следует. Подобные проявления он готов признать чуть ли не национальным «преступлением».
Творчество Крылова, таким образом, развело Пушкина и Вяземского, как принято говорить, по разные стороны баррикады.
Для Вяземского Крылов всегда будет оставаться человеком другой партии, реакционером, врагом просвещения, смеявшимся над Вольтером и вообще над философией. Тогда как Пушкин признавал за Крыловым право называться «самым народным нашим поэтом», которого читают «и литератор, и купец, и светский человек, и дама, и горнишная, и дети». И это мнение о баснописце у него оставалось неизменным.
Князь Вяземский тоже неизменен в неприязни к Крылову. При переиздании своих статей даже усиливал негативное восприятие крыловской идеологии («мотива, направления»). О спорах с Пушкиным, и литературных, и политических, и человеческих, Вяземский вспоминал неоднократно:
В сознании Вяземского спор о Крылове был как раз из числа таких «чисто русских вопросов». К ним, впрочем, можно отнести и осуждение им в 1831 году, как он выразился, «шинельных стихов» Жуковского и резкие высказывания о пушкинских стихах «Бородинская годовщина» и «Клеветникам России»:
